9.«Ах картошка, объеденье, пионеров идеал (Немцы — информация к размышлению)»

В Жабово мы поехали по новой дороге: отец решил экономить топливо и заодно разведать новую дорогу. На выезде из деревни вспыхнул интерактивный плакат-указатель: «Вы покидаете территорию Герасимовского сельского поселения. Тишина будет нарушена».

— И здесь понаставили, — поморщился отец. — Спасения нет от этой лоскутной цифровизации.

— Баловство это все и попил бюджета, — согласилась мать, — до добра не доведет, попомните мои слова. А что там с Жабовым?

— Я ведь был в тех местах в детстве, — рассказывал отец. — Как раз в Жабово дело было. По-своему славные были времена. Вам полезно будет послушать, заодно информацию к размышлению получите. В Герасимовской школе случилось мне учиться с немцем, Владимир его звали, в одном классе. Жили там две семьи из поволжских немцев по фамилии Шеппе и Никели. В одной семье двое детей и в другой тоже двое, мальчик и еще мальчик, как в кино. Володька и Андрей, и Никели: Адам и Пауль. Интересно, что хотя они были из немецкой автономии Поволжья, но к нам они приехали из Душанбе. Хотя, вполне возможно, что и врали.

Вот на уборке картофеля в Жабово, где мы были этакими «Горбунками на стажировке», мы с ним свалили «по-английски» и двое суток бродили по местности. Дело было ранней осенью — в середине сентября. Желтели березы. Вообще, они у нас желтеть начинали уже к середине июня. Бывало, посмотришь на березы и понимаешь, что скоро опять в школу. Так вот — желтели клены и бурели осины, с берез облетала листва. Природа щедро раскрашивала деревья золотыми, коричневыми, багряными, карминовыми, лимонными и пурпурными красками перед тем как стереть все безжалостным ластиком занудных серых секущих дождей и срезать ножницами холодов, а потом начать со свежего снежного холста помаленьку рисовать новую жизнь, становящуюся все ярче и насыщеннее к весне. «Багрянцем лес над нами нависал» — как сказал поэт. Картошка белела, желтела, краснела — но чаще была серой и грязной. При этом было поразительно тепло и легко (на душе). Да, тогда я был в душе поэтом...

Никогда не понимал этой трудовой повинности — работать на дядю — директора и школу забесплатно. Поищите дураков! Не те нынче времена, нынче капитализм строят! Рассудили мы с Владимиром, что с нас хватит бесплатной работы, и решили уйти не прощаясь. Ломанулись по азимуту. Долго ли коротко ли, двигались по лесу, прямо как Иван-царевич, но в отличие от него не на сером волке, а на своих двоих. Владимир решил подкорректировать наш маршрут, для чего залез на дерево. Я на дерево не полез. А зря... Окинул он своим зорким немецким взором окрестности, которые так и не стали третьим Рейхом, уловил блеск вдали и со свойственной всем немцам, даже выросшим на территории бывшего Советского Союза, подло разрушенного внутренними и внешними врагами, логикой сделал вывод, что это блестит асфальт на солнце. После корректировки курса мы вновь продолжили путь. Да, без карт немецкого Генштаба Шеппе было трудно ориентироваться на Среднерусской возвышенности. Солнце стало припекать. Раньше в сентябре была чудесная погода: утром прохладно, а к обеду жара. При этом практически никаких мух уже не было. А тут идем, жарко почти как в июле, шмели гудят — лепота! Но идем слишком долго как-то. Асфальта все нет и нет.

Долго ли коротко, но вышли мы к... большому озеру.

— Откуда тут озеро? — я сильно озадачился, ибо места была незнакомыми. Озеро еще это откуда-то взялось.

— Мало ли? Может, ты не все озера в округе знаешь?

— Да нет. Я все знаю... Тут мало кому можно верить, тут даже асфальт приблазиться может.

— А озеро?

— Озеро тем более, как в пустыне мираж. Понимать надо!

Пошли по берегу — вышли к старенькой деревеньке, что озадачило меня еще сильнее, так как я знал все деревни в округе. Походили по улице — нет никого. Наткнулись, в конце концов, на мужика, ремонтировавшего близ околицы трактор. Спросили про нашу деревню. Он ответствовал, что название такое слышит в первый раз. И Малую и Большую и Подосинки и Дристуны и Затукино и Худобедовку и Задню и Горелово, Неелово, Неурожайку — ничего не знал из округи. День резко перестал быть томным. Даже шмели куда-то пропали. Стало ясно, что идем мы вопреки завету великого Ленина: «Верным путем идете, товарищи!». Стоя в задумчивости и «переваривая» эти слова, мы заметили несколько гусеничных тракторов едущих вдалеке. Находчивый немец вновь явил мне пример чистейшей немецкой логики, заявив:

— Если трактора едут туда, значит наша деревня там.

Действительно, куда же еще тракторам то ехать? Не в поля же, «зябь поднимать»? Только в нашу деревню и могут ехать.

— Ты уверен? — для очистки совести уточнил я.

— Уверен!

Пошли и мы «туда».

Шли долго, но упорно. Как у покойного классика панк-рока: «Шел упорно, как баран». Казалось, что солнце как у Иисуса Навина «стояло среди неба и не спешило к западу почти целый день». Поля, перелески, болота, леса — богат и красив родной край. Но, когда ноги уже «гудят» и хочется кушать, красотам земли Русской не уделяешь должного внимания, что не грех бы учесть восторженным поборникам развития «внутреннего туризма». Вышли к большим цистернам, наполовину зарытым в землю. Помните, где товарищ Сухов, со «свободными женщинами Востока», от классово чуждого рогоносца Абдуллы прятался? Примерно такая же емкость и там была, но только лежащая на боку и в количестве трех штук. Славный потомок Клейста, Гудериана, Гота, Браухича и Геппера ловко взобрался на эти «панцерваффе» и вновь окинул своим зорким взором окрестности.

— Туда надо идти! — им было указанно новое направление нашего движения, так как он на основании рекогносцировки заключил, что наша деревня «там». — Точно тебе говорю! Именно там деревня!

Пошли мы «туда». Как рассказывал сатирик Михаил Задорнов, пока не стал самовольно трактовать историю и лечиться в маленькой, но очень гордой стране, «смеркалось». Короче, в сумерках мы подошли к военному аэродрому, обогнули его и продолжили движение. Уже не просто смеркалось, когда стало окончательно ясно, что идем не туда. Тут Владимир, как истинный ариец, «сломался». Блицкриг не удался, а на длительные действия, как и нацистская Германия, при вероломном нападении на СССР, он не рассчитывал.

— Я никуда дальше не пойду, — он лег на землю среди зарослей лоховника, это серебрянная масличная верба. — Нас рано или поздно найдут и спасут. Будут искать с вертолетов и заметят.

— Какие вертолеты? Совсем с ума сошел?

— Поэтому немцы тут проиграли, — вздохнул Володька, — что тут толком не поймешь, куда идти, а куда — ехать.

— Тут не только немцы, тут и румыны си поляки и литовцы и французы и итальянцы и австрийцы и гайдамаки и гайдуки и татаро — монголы — все огребали в наших местах по полной, никто не задерживался среди живых. Места потому как такие, заповедные.

— Я же и говорю, что непонятно тут все.

— Что непонятного? У нас с древности везде дорожные камни, на каждом перекрестке, и от них три дороги расходятся и каждая подписана: где коня сожрут, где самого, а где и «кому и кобыла невеста». Читать только уметь надо, а не бубнеть, неграмотность свою постыдную прикрывая.

— Ну и где твой дорожный камень? — капризничал раздраженный немец.

— Радуйся, что его нет, дурень.

— Чему радоваться?

— Коня же у тебя нет?

— Ну...

— Значит, туда не пойти. Голову терять неохота?

— Ясное дело.

— И что остается?

— И?

— Третий путь, где то ли женят, а то ли самого, как невесту, огуляют.

— Понятно, — пересохшим горлом прохрипел немец, — ну их нафиг, такие дорожные камни. Так дойдем. Сами.

— Про что я тебе, дубине арийской, битый час и толкую. Yankees go home. Вставай немедленно, пошли дальше. А то тут набредет на тебя кто-нибудь недобрый... Вроде странноглазых ежей...

— А что я им сделал?

— А припомнят, как немцы в войну из минометов по ним стреляли...

— Как они поймут, что я немец?

— А еще могут крюкоиды прилететь... Им национальность без разницы.

— Инопланетяне?

— Ну да.

— Они опасны? — немец зябко поежился. — У них бластеры? Сжечь нас могут?

— Бластеры это так, мелочь, растереть и плюнуть. Там сурьезнее дело.

— Какое?

— Крюкоиды же. Капитана Крюка помнишь? Из них тоже был.

— Не помню. А кто это? — немец захлопал глазами.

Вот же неуч!

— Забей на капитана Крюка. — Решил я. все проще, чем пересказывать не испорченному чтением оболтусу «Питера Пэна». — Потроха тебе прямо внутри перемешают и взболтают!

— Это как же? — он облизал пересохшие губы.

— Как будто крюк внутрь тебя засунули и им, словно раскаленной кочергой, шурудят внутрях.

Шеппе вскочил как ошпаренный и дальше угрюмо шел за мной, не делая больше попыток устроить себе лежку. Определенно, меня тянуло подгонять долговязого немчуру пинками — «заполучи, фашист, пендюльник», но я с трудом взял себя в руки и удерживался от такого эффективного педагогического приема. Хотя, признаться, ноги так и чесались хоть раз закатить белобрысому пендель.

— А командиры их могут не только внутренности тебе перемешать, но и мозг прошпунтовать! — продолжал я кошмарить немчуру белобрысую. — А потом и прошпаклевать их! — Зловещим шепотом закончил я свой краткий экскурс в крюкоидоведение.

— Господи!

— Здешние места с давних пор были печально известны душегубами, людоедами и сексуальными извращенцами. Не спи, рано или поздно на ночлег набредем.

— А тут ночевать не опасно?

— Под крышей — не опасно, а вот в лесу...

— А что в лесу?

— Или не проснешься или проснешься, потянешься — ан уж и полна жопа разнузданной хохломы. Или Берлагу какого-нибудь запустят...

— А под крышей безопасно?

— Если не забредем к Полифему или, допустим, Прокрусту, то нет.

— А кто это такие? — испугался немчура. — Маньяки?

— Жуткие революционные матросы — анархисты, местные троцкисты — зиновьевцы — каменевцы. Нам про них еще в школе рассказывали.

Немчура был мало начитан, поэтому и Полифем и Прокруст и Берлага его очень пугали необычностью созвучия и полной таинственностью и непонятностью. Бывает такое, что человек в незнакомых словах видит угрозу, они его потрясают до не столь уж большой глубины мелкой душонки — типичное мышление дикаря, скажу я вам. Отсюда неизбежный вывод: «Учиться, учиться и еще раз учиться», как и завещал великий Ленин. Но не буду отвлекаться от своего увлекательнейшего повествования.

— Я тогда в школу, наверное, не пошел, — вздохнул немчура, известный прогульщик, лоботряс и лодырь.

— Напрасно, иногда полезно посетить школу. Не будешь ходить в школу, помрешь неграмотным.

— Мы все равно скоро в Германию уезжаем, зачем мне там ваша школа?

— Ты до Германии еще доживи, эмигрант! Умение писать и считать оно и в Германии пригодится.

— Там буквы другие, как я там читать буду?

— Цифры везде одинаковые — арабские, так что считать сможешь, чтобы на рынке не обмишулили.

— В Германии нет рынков.

На это я возразить ничего не мог ибо не знал, если в Германии официальные рынки или только «черный».

— Ты политически подкованный, ты, может, и прорвешься. А я? — жалобно канючил немец.

— А мы, евреи, немцев не бросаем. Не дрейфь, прорвемся! Шевели поршнями, болезный.

И немчура шевелил. Добрались до очередного леса, разыскали там сравнительно уютный овраг, разожгли костер. Переночевали с относительным комфортом. Утром умылись росой и подобно героям русских былин и сказок продолжили свой «особый» путь. В ходе «особого пути» наткнулись на газовую трубу. Тогда уже сеть газовой паутины уже окутывала нашу страну как безудержно растущая раковая опухоль.

— Идти надо в ту сторону! — на основании в принципе верных предпосылок, что в нашу деревню как раз собирались проводить газ Владимиром был сделан вывод, что идти надо по трубе вправо.

— Нет. Мы пойдем в другую, — уже убедившись на опыте предыдущего дня блужданий, в том, «что немцу хорошо, то русскому смерть», я решительно направил наше движение влево.

— Это почему? — возмутился Владимир.

— Потому, что Ленин так сказал: «Мы пойдем другим путем!».

Против ленинского авторитета крыть немцу было нечем.

Часам к десяти утра мы вышли на умирающую деревеньку, где из разговора с благообразной местной старушкой, щедро напоившей нас свежим коровьим молоком, выяснили, что находимся в соседней области, но идем в правильную сторону. К раннему вечеру были дома. Оказалось, что нас искали четвертые сутки... Назавтра, уставший от бесплодных скитаний по земле русской, немец Владимир в школу не поехал, и мне пришлось одному держать ответ перед коллективом учителей, возглавляемым директором школы, который всё никак не мог поверить в то, что я способен заблудиться в лесу. Именно после собрания к немцу приклеилась пророческая кличка «Партизан», впоследствии блестяще подтвержденная дерзким ограблением музея партизанской славы, но это уже совсем другая история. Расскажу про нее вам позже, если будет желание и возможность.

— Полные циклопы! Святой криптон! Вить, как же вы так в знакомых местах умудрились заблудиться?

— Я долго думал над этим... Мне кажется, мы попали в параллельный мир. Я расспрашивал потом — никто про ту деревню с озером не знает.

— Свят, свят, свят, — перекрестилась мать, — вечно ты попадаешь куда-то не туда, вечно тебя черти заносят в непонятные места.

— Теория множественности миров не нова, и позднее я получил практическое ее подтверждение.

— Полная Кассиопея! Натуральный хашбраун!

— Тем более, мы скитались сутки, а нас искали уже четвертые. Явно и время шло с разной скоростью тут и там, где мы очутились. Может именно из-за этого тот день и показался таким долгим и поэтому мы так устали, что немец даже не хотел идти. А через два года... Вот и приехали. Хватит трепаться, пора за дело браться.