Длинный и небо. 35. Сын полка

С пьянством борьба никого не злит, не печалит. Привыкли. Фактом стала прежде вещь невозможная: подпольные склады с левой водкой, хлестание политуры с одеколоном, эксперименты с клеем БФ... спекуляция, цыганское счастье, дефицитный вдруг сахар — все в самогон, в самогон... Очереди немного поменьше, метров до ста. Но кому это нужно? Зачем?

В шесть часов поет петух,

в восемь — Пугачева,

Магазин закрыт до двух,

ключ у Горбачева.

Да и по фигу.

Но в домах еще радиоточки работают, и волшебник Литвинов в четыре часа сказки рассказывает тембром волшебным: «Здравствуй, мой маленький друг». И замираешь, и слушаешь, действо, театр! Пусть и по радио... А в восемь вечера — «Мартин Иден» и в главной роли Высоцкий. Это к примеру. Там много хорошего, и постоянно. И «Два капитана». И «Три мушкетера».... Классика, то да и се... И однако — наскучило. Очень наскучило! Очень все правильное! Дерьма бы. Дерьма!

Подождите! Годик один подождите! Придет по телевизору революционное — «Взгляд». Поздно вечером. По последним дням рабочей недели. Разнообразно, по-новому там представится мир. Молодежь журналистская злое начнет выворачивать, в мир — наизнанку, и — брюхом к верху. Бойко, базарно! За «йети» будут гоняться, псевдоученых в эфир приглашать, окаменевшее гуано ковырять. А параллельно возникнет идеальный ведущий Молчанов с его «До и после полуночи» — как форточка к западной музыке... Женьке-то нового — ничего, но чтобы так, не путями окольными, а на союзном экране заполночь — «Смоки»?! А-та-а-ас... Не, крышу сносит. То есть — будет сносить через год. 

А пока он кровного папу зовет по имени отчеству. Не дошло до кондиции его ускорение. Его ускорение, личное. А в стране-то доходит шикарно — предъявлен жест доброй воли: из южной страны вывели шесть советских полков. Под знаменем красным колонны техники с людьми на броне вернулись домой по мосту. Долг с честью исполнен. Ими. Ушедшими. А остальными? Похоже, тоже исполнен.

Вот из ссылки, из Горького в Москву возвращен Академик, диссиды живая икона. И значит, о чем он блажил «голосам» в интервью, и писал, встав в позу пророка: конвергенция, демократия, реформа системы, осужденье вторжения, покаянье за Сталина — теперь утвердиться в законе. Понятно?

«Как меняется жизнь, — мама с бабушкой судачат у телека, где Генсек с президентом Америки в холодной Исландии, в Рейкьявике устроили пресс-конференцию — даже с Рейганом сблизились. Все ищут общий язык, только не в нашей семье. А какая страшная правда сейчас открывается! Я говорю о "Покаянии", сын. Еще не смотрел? Ты сходи. Кто бы мог подумать, что мы сможем увидеть подобные фильмы? О, фильм большой и полезный, он про нашу страну, про историю, и про отношение отцов и детей Там сын отца из могилы выкидывает, потому что отец душегуб и чудовище,. Хм... Чувства понятны, и все же я принять не могу. Но у него же — тиран, за ним реки кров. А за нашим одна молодая ошибка по отношению к сыну с женой. Но разве она роковая, разве ее не исправишь никак? Разве он ее уже не исправил?» «Мам, что ты хочешь сказать?» «Не сказать, а спросить: твой отец — душегуб, словно Сталин и Берия? Тогда почему ты его нет, не зовешь — тут я все понимаю. Почему ты Стаса — не видишь отцом? Ах, почему должен видеть?! Да потому, что мы живем от его частной практики, хотя бы поэтому! Потому что нужно научиться видеть, где Тьма, а где Свет!»

Ладно. «Светотени» нас учит искусство. Что ж, может, маман и права. Покупает Женя билет на то «Покаяние», смотрит в кинотеатре, но не понимает вообще ничего. А с ним и весь кинозал. Свет зажигается, меркнет экран — и люди гадают, что им тут показали? Вроде как притчу. Ага. Про тирана, но про которого? Или типа вообще про тирана? Ага. Коллективного, значить, тирана. Составленного из многих, частями отдельными, вроде мозаики. От Берии, значить, очки. От Адика вроде — усы. Что от Сталина? Френч? Легковесно судили на выходе, а сходились на том, что сообща всем понравилось: впервые засняли голую тетку красиво, как она у окна стояла скульптурно, когда трупака увидала у дерева! Показали зазывно, вааще! И рублик потрачен не чисто впустую, есть впечатление! А то намешали солянку — автомобили, рыцари с копьями в шлемах, прорванный водопровод и сантехники. Ничего непонятно!

Ох, горожане, селяне. С иносказанием — плохо, чтением знаков — провально, фигой в кармане — ужасно, с эзоповой мовой — вообще ни о чем! Как вы будете жить? Все вам напрямик подавай! 

Да, напрямик! Потому посмотрели разок и забыли.

А те, что с «тихим достоинством», ники и стасы и прочие, сволочь на кухнях, вдруг ощутила та-акой свойский им сквознячок! Обдувающий, свежий, ведь фильм-то — про них! Это ж они под железной пятой бедовали, без возможности высказаться! Им не давали снимать, что хотела душа! Не давали писать и рожать! Вот почему сближенье с народом претит — его все устраивало! И тирану он славу орал, и шагал под веселую песню, и считал, что не зря по ночам моторы гудят «воронков», и шагал дорогой его, веря в светлое будущее, карманы от «фиг» вычищал и их идти за собой вынуждал...

Вот и дошли... магазины без туалетной бумаги, ходим семьдесят лет с... опами грязными, колбаса в магазинах отсутствует — вечно голодные! Что? Ну да, если в провинции в обычной торговле нет колбасы, не про коммерческие же магазины мы говорим, не про рынки! Да, там присутствует, но там же и цены! И всего лишь три сорта, как и в обычных магазинах столицы... Хотя за границей их сто и везде! И почти что бесплатно!

«Дорога к храму!» — запестрели газеты сообща заголовками, — Улица Тирана к храму мы не пройдем! Улица Тирана не ведет к храму. Как глубоко символично!"

Да, дорогой тирана не придешь к колбасе.

Шумит и бурлит страна — по верхам... А на заводах и фабриках, колхозах-совхозах по-прежнему пашут и трудятся, за водкой стоят после двух, Мишку частят и в телек с сомнением пялятся, ждут не дождутся, когда морок закончится.

Милка в койке показала

новое движение

Я подумал «перестройка»...

вышло — УСКОРЕНИЕ!

***

Так принудили говорить слово «папа»: сначала маман объявила о свадьбе: церемонии в ЗАГСе и свадебном ужине на двадцать персон в городском ресторане, а на другой день — в квартире у бабушки. «Да, в два этапа, — Вероника в ванной, в халате, феном у зеркала голову сушит, Евгений в комнате "бэг" собирает — ходит до сих пор с первого класса! — » Как — почему? Потому что большой ресторан нам не снять.... Почему? Сын, я не слышу. Что за ирония? Конечно, у отца много друзей, даже слишком много, и друзья настоящие... не то, что у некоторых — весь мир- братья, а за похоронить некому... Что? Это неважно и хватит глупых вопросов, заявление подано, торжество через месяц«. Женька угрюмо плетется на кухню. С просушенными, каштановыми власами до плеч, на ходу забирая их в косу, идет и маман. Папа разливает «индийский» по фаянсовым чашкам, фарфор — берегут. Бабушкины сервизы... Значит, это было за чаем. Папа уже о свадьбе сказал, о двойном торжестве и обязательном сына присутствии. Чего Женька хотел избежать, и врал на ходу, что его аккурат через месяц на соревнования вызовут. Отец замолчал, но тут уже мать категорично поставила: «К нам придут коллеги его ти мои сослуживцы. И будет как минимум странно, что тот, ради кого мы живем, проигнорирует свадьбу. Да, сын, свадьба и похороны, это тот случай, когда отменяется все!» Тут Женька, как им показалось, голову прочь отвернул, и мать поспешила добавить: «и не надо меня упрекать, что я не поехала за телом Найденова! Он сделал нам горе! Да и кто я? Я слабая женщина, я чужая ему!»

Женя голову повернул, недоуменно в ответ посмотрел — неужели мать комплексует? Он-то решил, что думать забыла, а тут, получается, помнит...

Мать же уже в руки себя прибрала: «Короче, это не обсуждается. Меня беспокоит другое, как ты при гостях отца своего опозоришь, когда не станешь звать как положено... Хорошо, "опозоришь" — сильное слово, ты прав, Станислав. Но это как минимум не прибавит нам уважения в общественном мнении, к тому же мы все зависим от его успеха, не стоит плевать в свой колодец, сынок!» «Да что вы хотите?! — взмолился юнец, — не могу я просто сказать ему "папа", у меня... рот не включается!» «Так может, пора на консультацию к лору? Физиологию можно поправить» — отец-отчим входит на кухню, светлую рубашку аккуратно застегивая, «Причем тут врачи, Станислав? Это гордость дурная! Сейчас мы твой "рот" буквам научим, как грудничка. Садитесь за стол. Ты, Стас, сюда, Женя напротив. Сын, ты чаю налил? Хорошо. Теперь попроси "папу" конфету тебе передать». «Можно конфету?» — тоскливо Женька бурчит, запястьями стуча по коленкам. Глазами — в потолок и на пол. В потолок и на пол... «Где ты видишь конфеты? Сюда посмотри». Вероника ставит на стол сундучок конфет-ассорти с коньяком и ликером. «А теперь произнеси по складам: папа, дай мне конфету, пожалуйста»... «Можно конфету?» «Нет, скажи "папа" "Да вы что, издеваетесь?! Не буду я говорить!" "Лучше скажи..." "Не надо со мной как с ребенком?!" "Ты и есть наш ребенок"... Увы, не поспоришь. Да и конфеты. И чай... И вообще, запрещенный прием.

В итоге выдавил: "папа". И еще пять раз "папа". По конфете на слово. К вящей радости предков — те от радости ладоши захлопали, словно младенец перед ними первое слово сказал. А внутри ощущение, странное, » сколько по жизни конфет пропустил? Зачем выкобенивался?"

Каких конфет? Где?

***

Этот месяц до свадьбы оказался самым тяжелым. Беспечно живущий по завету отца, даже можно сказать, легкомысленный, после их чаепития Женя вдруг оказался... нагружен. Словно подписался под ролью противной и в спектакль сходу вошел, где он был «дитя-несмышленыш», а Станислав Эдуардович был примой, звездой. Ну еще бы — обращение «папа» произвело в их семье, не шутя, революцию. Разом вернулся дух покровительства, тон назидательства, снова от него стало тесно. И ничего уже в простоте не ответь, ни «да», и ни «нет», а только «да, папа», «нет, папа» — иначе нудит! И маман при нем на подхвате! Только Женька скукожит лицо, она сразу под локоток-в уголок: «у папы нелегкий характер, — поправляет колечко волос, на сына не смотрит, — привыкни, а лучше постарайся любить, он твой папа, ты ведь это знаешь». Женька кивал и старался, себя уговаривал, мол, нет больше причин для вражды, и его антипатия — чушь, что он хлеб Стаса кушает, и прошлое — в прошлом. Лист перевернут, надо другой заполнять новым текстом. Странным текстом.... дурного спектакля, где что-то от него исчезает! Часть души исчезает! Забываются клятвы, будто он и не говорил их тени Найденова! «У меня есть отец!» «Дядя Витя — мой папа!», — нелепыми кочками тонут в болоте...

Чушь! Да что значит «клятвы»? Какой от них прок?

Потом неделя, другая: «да, папа, нет, папа», незаметно стерпелся, снял кавычки. «Отец» стал просто отцом и даже градус менторства сбавил. На телефоне висел, по межгороду собирая застолье. К свадебным дням Женька вообще ощущать перестал, зачем были дрязги. И даже предложил их в ЗАГС отвезти на дедовой «Волге», и возражения их в восторге снимал, мол: «Не бойтесь, что нету прав — свадьбу ГАИ не проверит! А машину украсим нарядными лентами и — с ветерком, помнишь, мама, первую свадьбу, как мы летели от озера?! Чего замолчали? Вы же все равно на машинах поедете»... И смотрят на Женьку розетки две с глицерином, с белками навыкате. Словно впал папа в ступор, услышав про «ленты». И Женька чуть не вспотел, елки-палки, да что он такого сказал?! Тут мать опять положила ладонь на плечо: зачем нам лубок напоказ? Нам не двадцать, мы не кухаркины дети... «Стас, что с Москвой, сколько будет людей? Приедут твои "адвокаты"?» И Женька вдруг вспоминает, что резина не меняна, и какой там на фиг кортеж. Тем более — ленты...

Свадьба все ближе и ближе...

И тут звонит в дверь Котлета...

***

Звонок — один. Через минуту — еще, — визитер деликатен, паузы делает.

— Женя, открой.

Темно в коридоре, белый шкаф лишь отсвечивает. Мать с отцом курлычат на кухне. Станислав Эдуардович вернулся с «покоса» и положил три червонца на белую скатерть. Бабушка в зале, робко сидит на диване, жилистые ладошки сложила, новости смотрит. В спину звучит дикторский поставленный голос: заседание Политбюро ЦК КПСС... удовлетворена просьба товарища Кунаева... об уходе с должности первого секретаря ЦК Компартии Казахстана... выразить благодарность...

«А ведь еще на ноябрьские на пару с приятелем, в толпе демонстрации мы несли с Кунаевым двуручный большой транспарант с его правильной, партийной, седой головой. Вовсе не азиатской, а такой — большевистской. Даже кататься как на ледянке было на той голове сперва неудобно. Только в колонне прошли мимо обкома с трибуной, где шишки стояли, втихаря откололись от школы, пошли на горку в ближайшем овраге, снега на склоне было достаточно, и дорожку уже укатали. Съехали несколько раз, на товарище Кунаеве, и он, конечно, немного в негодность пришел, и снега с изнанки с землей в деревянную раму набилось, не до ледышки глина замерзла. На майские праздники вряд ли такую поручат нести — спишут Кунаева. И тут — на тебе! Действительно выбыл! Сглазили прямо!

— Динь-динь-динь, динь-динь-динь!

— Иду, хорош звонок мучить.

Отпер дверь. На лестничной площадке, в ярком свете голой лампочки, в трениках пузырчатых, и в непонятной на плечах халабуде — толи пиджак, толи телага, с отвисшей верхней губой и ртом приоткрытым, стоял беспокойный сосед. Переминался с ноги на другую, словно перед сортиром долго стоял. .

— Валерка? Ты чего забыл:?

— Даров! Эта, Станислав, доктор... дома? Можно его?

— Сейчас узнаю. Папа, к вам сосед пришел.

Ухмыляясь, идет как бы в комнату к бабки, но в проеме дверном застревает, наблюдая из-за плеча, как солидно подходит к дверям его отче, как замирает, словно громом сраженный, и шаг назад делает. А Котлета чуть не танцует в предбаннике:

— Эта... ты же теперь за Витьку? Слушай... ссуди треху. Тридцатого ав-ванс, с-сразу отдам...

— О чем вы?

— Это Валера Бочкин, сосед — поясняет Евгений из зала, смеясь тихо под нос, — Его папа Витя ссужал. Ему можно дать, он возвращает. 

— Какой еще папа? — отец у дверей оборачивается, очки поправляет, — а-а, я понял, я понял. Нет, милейший, теперь денег не будет. Мы их не рисуем.

— Как нет? А... ну, хоть рубль, — голос Котлеты стал плачущим.

— Нету, нету, я же по низшей ставке работаю. Сами концы едва сводим...

И еще минут пять они так на площадке бодались. Котлета не мог с фартового места сойти, где прежде ронялась небесная манна, и просил опять и опять, а Станислав Эдуардович странно не завершал разговор, будто получал удовольствие... Денег нет, денег нет — ни ко-пей-ки.

Притом, что три червонца краснеют на кухне. Наконец, с лязгом крутнулся замок и папа-отец «бескавычный» на кухню идет, песню мурлыча «надежда — мой компас земной».

— Валерий Боч-кин... Ника? Ты слышала наш разговор? Вот ведь как просто у них, ты подумай! 

И Женька с дивана срывается, на кухню бежит: 

...мать пьет чаек по старинке, из блюдечка дует, а тот, кто заместо Найденова важно ей пересказывает, как с попрошайкой тонко шутил, пока до него не дошло, что здесь не собес. И Вероника в восторге! И три червонца краснеют на скатерти. Женя смотрит на них, на отца... И как будто кавычки возле сильных квадратных очков снова растут. Такие же красные-красные! «А почему ты соврал ему, что нет у нас денег? — оглушенный Евгений кивает ему на купюры, — Можно было просто и честно сказать ему, что ты их ему давать не будешь, и все. Он больше не попросит». «Как? Что я должен был сказать этому бичу?» — Стас очки поправляет растерянно, да, и очень растерянно! «Позволь, я не собираюсь соблюдать политесы со всяким сбродом, если уже так сложилось, что пришлось пообщаться. И я тебе обещаю, что в будущим мы максимально сократим эти возможности, переехав в другой район». Тут маман на подмогу: «Как ты с отцом говоришь? Что значит "соврал"? Перед кем мы должны расстилаться? Потому что Найденов их баловал?» «Не надо, Ника, не стоит, у всех свои недостатки». И тяжелая рука на худое, в рубашке ложится плечо, а сам улыбается, снова победно — прекрати воспитание. Но какие соседи!

Женька глотает и терпит. Садится у тумбочки с телефоном на корточки, одноклассника набирает, болтают о том, о другом, о Кунаеве, транспаранте поломанном... А внутри голосочек: как он рад твой папаша, победе над бедным Котлетой! Как он наслаждался своим лицемерием! Да, Валерка босяк и дурак, но издеваться — зачем?

Забыть-позабыть. Трудно в семье, но это нормально. 

«У всех свои недостатки», «мы из разных миров»

***

***

Еще неделя прошла. В Казахстан вместо Кунаева отправили товарища Колбина. И сразу волнения в Алма-Ате! Чего чего? В нашей стране — и волнения?! Да, потому что студентам не понравился русский, пришлось объяснять, разгонять, и сажать. И стрелять. Там даже раненные есть и убитые. Подожди, а чего им не так?! Мы единый советский народ!

Прокатились на транспаранте...

«У всех свои недостатки». «Мы из разных миров»

***

Сверху, из ресторанного зала гремела музыка, чопорные лабухи в серых костюмах и галстуках, одетые под «Битлз», исполняли хит Тыниса Мяги с ложным эстонским акцентом — это когда мягкую «т» в словах произносят намеренно твердо:

— Спасит-тэ, спасит-тэ, спасит-тэ, разбит-тое серце майо-о-оу. Спешит-тэ, спешит-тэ, спеши-т-тэ, найдит-тэ, найди-т-тэ её-оу...

А за сдвинутыми двумя ресторанными столами, покрытыми крахмальными скатертями, с хрусталем и фарфором, над гостями витийствовал Станислав, задвигая пространные тосты. Он зорко следил за бокалами, полны они или нет, дирижировал, призывал их наполнять. Он щелкал пальцами официантам, подачей командуя.

— Какой ты хирург, новобрачный? Ты тамада прирожденный!

— У нас много талантов...

— Поправка — фармаколог. Мы по этой линии завязались.

— Но и старое не забываем...

Это были разговоры особых гостей, «адвокатов», как их маман называла. Их компания из трех человек была словно скульптурная композиция из темного камня — в строгих костюмах, с начищенными туфлями, они одобрительно кивали головами в ответ на речи новобрачного, ставили себя особняком, как случайные знакомые, однажды сделавшие сильное одолжение, и не могущие теперь не принять благодарность. Они прибыли из Москвы. Не смотря на то, что собрание пожилых степенных докторов и испуганных, не привыкших к ресторанному бытию учителей, им явно было чуждо. Они скучали, оживая лишь, когда видели симпатичную женщину — тогда один из них поднимался для приглашения на танец, или когда надо было заказать лабухам «что-то душевное», на их усмотрение. Однако, пару заказов музыканты исполнили из рук вон, сначала врубив чопорную «Червону руту», а потом ударившись в другую крайность «Мой друг уехал в Магадан», чем вызвали у троицы мучительные, тоскливые взгляды и покачивания аккуратными головами. Но с третьего раза они ублажили требовательные мужские сердца: «Я пью до дна за тех кто в море!» Как только зазвучали первые аккорды троица оживилась, заулыбалась и также начала поднимать тосты: «За тех, кто в море». Что это были за моря — непонятно. Явно не северные и не южные. Но даже при беглом взгляде на «адвокатов» можно было поклясться в двух вещах: что моря однозначно есть, и кто-то в них сейчас поднимает паруса, — это первое, а второе, что они, увы, больше не бросают вызов стихии.