Улей. Камило Хосе Села

Дыра

В Мадрид меня чего-то кидает... Снился мне всю ночь Мадрид...
Испанский город...  Не бывал. Но могу пари держать, что дыра.

Григорий Лукьянович Чарнота, запорожец по происхождению,
кавалерист, генерал-майор в армии белых.

Роман «Улей» лауреата Нобелевской премии 1989 года, члена Королевской Академии наук Испании, лауреата Премии Сервантеса, ныне покойного Камило Хосе Селы.

Нарочито депрессивный городской быт едва сводящих концы с концами, а главное — невыносимо провинциальных жителей испанской столицы времен столь далекой от них Второй Мировой Войны.
Если бы не больница, бросил бы на второй странице. Но читать более нечего. Альтернативой чтению — Венедиктов с рассказами о правильном устройстве политической и не только жизни за океаном, биографиями американских политиков и бизнесменов да беспрерывными интервью с Горбачевым.
Пришлось читать.
Первые полторы сотни страниц продирался сквозь имена собственные, тем более персонажей в книге полторы сотни, и имя каждого приводится полностью. К примеру:

«У дона Франсиско Роблес-и-Лопес Патона, врача-венеролога, есть дочь Ампаро, она замужем за доном Эмилио Родригесом Рондой, тоже врачом. Дон Роке – это муж доньи Виси, сестры доньи Росы; по мнению своячницы, дон Роке Моисес Васкес — негодяй, каких мало. Дон Тесифонте Овехеро-и-Солана, ветеринар в чине капитана…»

И так далее. А ведь есть еще и дон Ибрагим де Остоласта-и-Бофарулл...
На 118 странице схватился за сердце, обнаружив, что дон Пабло и просто Пабло — два совершенно разных Паблы.
К началу второй сотни страниц, наконец, прекратил разбираться, кто чей родственник, и сразу же стало ощутимо легче.

Как уже сказал, роман о безысходности и нищете «простых» испанцев, о том, как мрут они от туберкулеза и дистрофичными пальчиками судорожно цепляются за последнюю песету, которую тем не менее просаживают в питейном заведении: на чашку кофе, сигареты или бокал вина. А еще, где-то в середине книги, обнаружил, что у матери пятерых детей, едва сводящей концы с концами, экономящей каждую копейку, есть служанка.

Ну да ладно. Несладко им было — пусть так. Только нищета какая-то опереточно-терпкая, помпезная и невыносимо трескучая. Они вообще очень много болтают. Витиевато и бессодержательно. Судя по всему, так и мыслят.
А автор для нагнетания безысходности, будто мало ему назойливого туберкулезного кашля и маниакального секса в грязных коморках или на бульварных лавочках, описывает мучения передавленной автомобилем дворняги, которую пинают дворовые мальчишки.

И становится совсем противно: противен классик испанской литературы, неспособный даже решить в каком, собственно, году происходит всё описанное им: то ли в декабре 1943 — так в романе, то ли в 1942 — так в предисловии автора к тому же роману.
А еще противен ты сам — сидишь на завалинке и лузгаешь, словно семечки, сухих дохлых мышей. И нет им конца.
-------------------
P. S.: В свое время прочитал блистательную повесть Кристиана Гейслера «Холодные времена» — о ледяной безысходности пятидесятых годов в Западной Германии, когда на счету каждый пфенинг, а будущего нет. Без нищеты ради нищеты. Без передавленной собаки. Всё — ради чего-то другого, далекого от физиологической тяжести. Как минимум о так называемом чуде послевоенного рейха. Условно, очень условно.
О том же и для того же, только на десяток лет раньше по времени действия, «Замужество Марии Браун» Фассбиндера. Помните череду канцлеров в конце?
Но забытый ныне Гейслер — не Нобелевский лауреат, куда ему... А Фассбиндер, тот вообще псих.