Огр 9 (главы из романа)

Теперь, когда в зал с колоннами вваливалась рота, я победителем вставал на у дальнего столба перед проклятой ширмой, скрестив руки на груди. «Жрите, жрите, — комментировал поглощение дедами салата, вытащенного из помоев, — кушайте, милые деды, чтоб вам лопнуть».

Заливки я делать не прекращал, считая уже, что оскорблю зал и столы, если не произведу обязательную процедуру. Да и вообще, забираться под каждый стол и «выметать» мусор? Это как?! Зачем?! Когда все можно сделать зараз, только включив великое цунами?!

— Дем! Ты опять заливал зал? — изумлялся в очередной свой наряд дежурный Мишкун, поправляя на белом халате повязку.

— Ну да. На самом деле, с заливкой еще и быстрей получается — улыбался я, позволяя себе жевать при старых припасенные на складе НЗ сухофрукты.

— Еще и морду наел! — восхищенно кричали деды, показывая пальцами на мои щеки и изучающе смотрели за соседний стол, где замкомвзвода сержант Гуренко ревниво наблюдал за моим вознесением.

— Гура, — наставительно предупреждали деды — не вздумай Кошкина снять со столовой. Мы хотим до дембеля питаться по первому виду.

— Своих научи и будешь питаться. — беззлобно отмахивался Гура. — кто будет связи качать? Скоро КВ, а на допуск только он сдал и Макс.

— Ах, он же у вас еще и ас-радист... — вздыхали деды.

— Так он с гражданки знает, конечно — завистливо говорили за соседним столом. Там уже знали мою биографию!

— Он хоть сейчас может сдать на первый класс, — подтверждали за третьим.

— Да-а.

Это была слава.

К исходу месяца разговоры стали учащаться. Рота приходила на обеды как на праздник. Я заматерел, начал толстеть и высыпаться, и однажды при всей роте поздоровался за руку с грозным Шамой, причем, по его инициативе. Тучный прапор одобрительно поаплодировал, зайдя в зал, потом заметил меня и при всех пожал руку. Шама! Грозный Шама, готовый убить за чистоту в столовой, неистовый метатель алюминиевых дисков и избиватель шлангов кнутом! Деды, увидя наше рукопожатие, прыснули, напомнив Гуре, как его на первом году отмудохали резиновым шлангом. Тут уже терпение у Гуры лопнуло.

Вечером он вернул меня в Роту. О прощении, конечно, не могло быть и речи. Я полетел по другим нарядам, но положил в сундук памяти универсальную отмычку для жизненных тупиков.

Она называлась — Труд.

Жаль было покидать обжитые места. В последний наряд я стоял у колонны, привычно сложив руки на груди, и смотрел на зал с чувством превосходства. Теперь я был пастырь и жрец одновременно. Я слышал, как за столами мной восхищались. Рота жалела, что завтра меня снимают с со столовой. Старики взахлеб делились собственными воспоминаниями, как не спали ночами, убирая столовую, как терпели побои и заливки, и т. д, и т. п. Каждый из них побегал теми же волшебными дорожками по кафельной геометрии зала, получая нагоняи и тычки. И никто из них не открыл мой секрет. И теперь вся Рота, лакающая из одного ручья, пела мне Осанну. Признание твоего первенства теми, кто был в той же шкуре — это ли не подлинный триумф?!

Для меня это триумф. Триумф триумфский. Да, в этом его суть.

И никто из них не понимал, как я все успеваю в одиночку. А я не спешил делиться секретом...

 

***

 

Моему рассказу Маша как бы даже и не удивилась, только задумчиво покивала головой.

Мы и дальше рассуждали с Машей о природе зла.

— Да, самого зла — его нет. Иначе его можно было бы найти в тех, кто его делал. Они бы были плохие, злые — всегда. А нам объявляют приказ — и все, мы с нашими мучителями лучшие друзья. Вот его просто нет! Фьюить — и нет, оно ушло! Потому мне непонятно, к чему там может быть очарование, тем более, после войны, когда чувак расстался со своей ролью. Декорации-то поменялись, жизнь поменялась...

— Но осталась память... у жертвы осталась память, на уровне подсознания, — задумчиво сказала Маша, — или ты думаешь, что дело в ней самой, в жертве? Она любит свою привычку быть жертвой? И не отвечать за себя?

— Ну да. Это она больная, а не он злой. Она...

Тут я прикусил язык, вдруг заметив перемену на лице Маши: какое-то мгновенное, дикое отчаяние. Губы искривились, взгляд словно уперся в невидимую картину... Казалось, сейчас из ее глаз покатятся слезы. Но это было только на миг. Через секунду она чуть отстранилась, прикрыла глаза, встряхнула волосами, вздохнула и немного неестественно улыбнулась. 

— Я что-то не то сказал? — я осторожно подался через стол.

Маша помотала головой, потом расширив глаза, раскрыла ладошки и ломко сказала, «нет-нет», потом попыталась засмеяться, но вышло отрывисто и грубо, и тут же замолчала. Словно отрубила длинное «ха-ха». Перевела взгляд своих серых глаз на угол стола, взяла себя за плечи.

— Вспомнила свою подругу. Чаю хочешь? — Маша, грациозно, очень прямо поднялась из-за стола, развернулась, подошла к плите. Я смотрел на ее спину, где под белой газовой рубашкой, свободно выпущенной из синих брюк, угадывались очертания белой майки. Спустил глаза на ровные ноги в палевых джинсах, немного сужающиеся иксом, с белыми носочками внизу. Маша открыла пузатый синий чайник, сняла крышку, квадратную, похожую на ермолку. Подвигала кастрюли на мойке, тяжело взяла одну из них и, налила из нее в чайник воды.

«Налила воду отстаивать, а в какую — забыла» Чиркнула спичкой, зажгла огонь. Нагнулась, еще раз посмотрела на пламя.

— Я тоже не чайник поднимаю, а нагибаюсь к огню.

Маша обернулась, не понимая.

— Зачем?

— Ну проверяю комфорку. Ты не чайник подняла, а сама нагнулась посмотреть — горит или нет, — пояснил я, видя, что Маша никак не ухватит смысл, поглощенная переживанием. — ты расскажи о подруге. Мне очень интересно.

Маша поправила свою темно-русую прядь, изящно — мелькнула маленькая ладошка — завела ее за ушко. Чуть согнула правую ногу. Продолжала смотреть на огонь сосредоточенно, я видел только ее круглое лицо, с мелкими, теперь заметными в профиль прыщиками. Под белой рубашкой двинулась грудь, Маша поправила оборку и ровно принялась излагать приключение. То, что Маша прячет за «подругой» свой личный опыт — я такую мысль отогнал. Зачем ей дешевая игра? Она не такая...

Маша запнулась, потом слегка подалась вперед.

— Одна моя подруга на абитуре влюбилась в Домского.

— В Домского?! — изумился я.

— Да, — кивнула Маша, — Он был знаменитостью. Нонконформист, не ездил на картошку бойкотировал комсомол. В итоге его выгнали и он заканчивал какой-то малозначащий ВУЗ. Он был стройный красивый, умный, эрудированный из прекрасной семьи литературных критиков. Катя совсем не красавица, а он почему-то не имел поклонниц. Катя слышала слухи о его странностях, но она считала, что это чепухой, сплетней. Он был настоящий мужчина по духу. Она даже рассказала ему, что о нем болтают всякие небылицы, он расспрашивал — какие, и долго смеялся, когда она сказала ему, что его считают «голубым» Он был чуток и добр, часто звонил и провожал ее с лекций. Несколько раз они... целовались. Словом, Катя увлеклась. 

Маша начала говорить медленней, рот наполовину открылся, глаза затуманились.

— Однажды он пригласил ее на закрытый показ в Дом Кино. Конечно, чувствовались новые времена, но... в комнате все равно носился дух чего-то запрещенного. Мы на видео смотрели «Мечтателей» Бертолуччи. Ты не видел эту картину?

Я покачал головой. Маша же так увлеклась, что произнесла «мы». Оговорилась, что ли?

— Ну вот. «Мечтатели»... фильм... он распалял чувственность. И.... Домский пошел провожать Катю с другом, хотя... Екатерина попросила его как-то избавиться от спутника. Они долго бродили по Москве, взявшись за руки, все трое. Потом, наконец, пришли к дому друга, поднялись в парадном на лестничную клетку. Я не понимала... Катю, зачем она увязалась за ними... она ведь еще на просмотре заметила, что они держали друг друга за руки... она заметила, но не хотела верить глазам. Говорила, что Домский взял ее за руку и повел за собой, не знаю, зачем она пошла. Молодые люди открыли дверь. И на пороге квартиры они стали... — Маша быстро выдохнула, словно пытаясь поскорей избавиться от ядовитых слов — начали целоваться и снимать друг с друга рубашки...

...Этот подлец... специально разыграл унизительную сцену. Это было так демонстративно. Так отвратительно. Моя подруга убежала домой. Ее долго тошнило. Она испытала страшный шок... А потом Катя прочитала стихи Домского, — он ей потом позвонил и объяснил, что это был его.. поэтический жест. Он занимался не Катей, а искусством....

Маша вздохнула.

— Катя была очень молода и наивна. Хотя ей до сих пор кажется, что наивность — это и есть нормальность.

— И тебе.

— Что?

— Тебе тоже кажется, что наивность и есть нормальность. Ну, ты же сама говорила?

— Да? Говорила? — Маша насторожилась, а потом улыбнулась растерянно, — ах, ну да...

Маша посмотрела на меня чуть дольше обычного. Вздохнула и снова села.

— Бедная Катя. — сказал я. — На открытии фестиваля он проповедовал кропотливую работу со словом в поисках уникального жеста. Я сидел и гадал — какого жеста? А теперь понятно, о каком жесте речь: жить нужно задом наперед.

Маша прыснула.

— А ты говоришь, оставаться в поэзии. Бедная Катя.

— Нет, это уже в прошлом, — давя разбирающий ее нервический смех, проговорила Маша, а потом в голос засмеялась, закачавшись на скамье.

Я тоже засмеялся.

 

Глава 11

 

Мышки-Кошки

 

Я вышел из подъезда. Воздух был сух. Можно было не сильно спешить. Перед уходом Маша набрала номер Кориолана, передала мне трубку и мы договорились, что я выдвигаюсь к нему. Домовладелец, широко зевая, что казалось, он проглотит меня из мелких дырочке на розовом пластике, объявил, что возможно его не будет дома. Он хочет смотаться в клуб и покурить травки на сон грядущий. Я положил трубку. Мы с Машей мягко пожали друг другу руки. Я одел кроссы, накинул черную джинсу. Маша коротко сняла с плеча какую-то пылинку, а потом сделала шаг к двери мимо меня, сняла блестящую цепочку с косяка, широко открыла дверь в подъезд, и стала ждать, когда я преодолею пяткой заевший задник. Она держала зубец «собачки» в скрещеных на груди руках, словно оберег. Чей? Ее? Мой? В полуночье, когда ее силуэт уже приобретает черты вообще единственной женщины, что должен быть с мужчиной в этот час, черты ее стираются, она становится женщиной вообще, и ты не можешь не думать о каком-нибудь намеке на взаимность, решаешь, что и дама о тебе думает как о том единственном, что в этот час обязан делить с ней ложе. Особенно после подобных доверительных бесед. Но Маша спокойно, даже простодушно улыбаясь, доверчиво распахнув глаза, смотрела на меня без эмоций и кивнула ровно, без всякого намека на лишнее, не относящееся к ночной беседе... Темный дерматиновый прямоугольник тихо прошуршал, и на той стороне жизни забрякали стальные звенья. Дверь в чудо закрылась.

Только на улице я вдруг понял, что три часа просидел на одной кухне, в пустой квартире с симпатичной ровесницей. Раскрыл ладони и не поверил, что недавно спокойно, ничего ими не ощущая, словно на кукле, поправил прическу на Маше. И почувствовал досаду за дурацкость поведения. И почувствовал ненапрасность опасений Кориолана... «Да, Маша блестящая партия и не уродина, наоборот, если присмотреться — даже красивая. Но поздно, ты упустил свой шанс. Меньше нужно было болтать о своей армии. Нужно было действовать... Только как? Да, кстати, ты не забыл, что у тебя на малой родине не дописан “вселенский роман?” Точнее — роман во Вселенске с молоденькой дурочкой? Да еще и платонический...» Тут и о своем «идейном увлечении» я впервые подумал досадой. 

Досада! Досада на всю предыдущую жизнь, начиная с дембеля! Москва в темноте развалилась передо мной утомленно и добродушно, сверкая огнями на шпилях высоток.

Вот где жизнь!

Отодвинув впечатление свинарника от фестиваля, я просто, сухо и ровно вообразил весь мой двухдневный видеоряд: просторные улицы Москвы, не серые, но энергичные люди, среди которых уже не чувствуешь себя посторонним. Фестивальное здание и деловитая суета организаторов — что ж, содержание нелепо, но им занято столько людей, столько душ мечтает и страдает. Сцена, микрофон, камеры. А мой странный хозяин дома — но, с другой стороны, не дворовая щербатая шпана, не алкаш, а бандит, не слесарюга, у которого через два слова — мат, не молчаливый инженер Коля Стравинский, бог железа, мастер на все руки — но только тоже, не свяжет двух слов. Нет, Кора стоит всех знакомых, даже тех, с кем ходим на тренировки. Даже амбал с балетной растяжкой Славка Бояринов вряд ли его уложит. Нет, Славка его уложит, конечно, но вот в смысле разговора и стиля проиграет сто раз. И вообще, — масштабов, даже географических: его перелеты, его общения. Привычки с обратной стороны Луны. И великолепные мелочи, скажем, в воду сливного бачка в сортире, через хитрый клапан, прилепленный на его стенку капает «шанель» номер пять. Из клозета выходишь как из парфюмерной камеры. Кориолан вообще весь в запахах. Даже носки на подушке, были, как видно, неспроста. А сейчас сказал, что поехал в «Арлекино» за травкой... Тоже не за дурью, а запахом, так, что ли? Он что, ничего не чувствует? — я вдруг припомнил, что Кора постоянно закапывает что-то в нос, — Нужно спросить.

Я шел по ночной Москве, посматривал по сторонам. Длинная каменная чаша стадиона «Динамо» вдруг отдаленно напомнила римский Колизей, с картинки в учебнике. Потом и другие очертания — домов, проспектов, набережных... — стали вдруг соотноситься с прежде виденными картинами, рисунками в учебниках... Я начал вспоминать слова учителей или аннотаций под ними: «шедевр» «величайшее достижение»... Я шел между них, утилитарных строений, словно между отражений чего-то огромного, бывшего и будущего, всечеловечного и смотрел на потемневшие, кое-где подсвеченные оконными квадратами дома как на призраки всех домов, всех веков... Словно соединился с большой невидимой ночной рекой символов, что течет незримо вокруг планеты, освежая души счастливцем. Сейчас одним из них был я...

Вдруг вспомнил, как уходя, уже почувствовав, что уходить не хочется, переспросил, что значит «знаю, чего хочу». Но Маша смутилась и сказала, что имеет в виду, что во мне есть «жест». Культурный жест. Первый жест, как у всех настоящих художников. Основа стиля... Потом последовал подробный и немного отдающий научностью повтор рассказа про готику. Тогда я спросил про Кориолана, что у него с жестом, и увидел в ответ ее недоуменное пожимание плечами — типа — причем тут Кориолан. «он валяет дурака» — сказала Маша.

«Вот тебе твои шансы — не без злорадства подвел я итог надеждам Коры на взаимность, — они — нулевые. Ты — модная, крупная обезьяна.»

Я подумал, что со мной будет, если все прямо так и скажу и решил, что это слишком. Вообще, пусть сам спросит.

Я зашел во двор, продвинулся мимо тускло освещенного павильона, вдоль алюминиевых серых ракушек, запрудивших двор, царапнулся рукой о засохший шиповник, набрал код стальной двери... Медленно поднялся по лестнице, прошел к стальной двери без номера, трижды коротко позвонил.