Огр 8 (главы из романа)

Я не помню, сколько я лежал. Щека была в воде, на ножки столов в перспективе образовывали затопленный половодьем железный и деревянный лес. Потом, скрипя, открылась дверь — вспыхнула надежда, что это дежурный по части! — я увидел, как образовалась чернота в дверном проеме и в ней образовались яловые, блестящие, отполированные сапоги. Это было чудо. Сердце дрогнуло в надежде — неужели Гонденко? Если это он — то... то... то он сейчас увидит меня, лежащего, убитого, униженного... И? И бросится ко мне с расспросами! Я ему ничего не скажу — но с наряда меня ведь снимут?! Потом начнут мытарить, как и что, почему... Да в любом случае, я уроюсь! Закончится ад! Я попаду на заметку и меня станут беречь! На секунду я почувствовал злорадство. Ну, идите, идите сюда, ко мне, сапоги!

Но сапоги прошли мимо. Прошествовали, аккуратно переступая через заводи. Скрылись из вида. Гулко застучали за ширмой по цехам, там раздались тонкие мальчишеские призывы: Шамиль! Шамиль! Я, чувствуя боль, еще лежал в «приливе», касаясь щеками плавающих хлебных корок. Через секунду сапоги из-за ширмы показались вновь, и я тут же приподнялся на локте. Пора бы им уже прийти в движение. Вот же я! Заметьте же меня! Я тут!

— Ау? Здесь есть кто? — голос принадлежал не Ганденко, а начальнику продслужбы капитану Кревычко. Кэп Кривычко, с погремухой «Кривой» был самым незаметным и тихим «звездуном». Его дежурства по части были праздником — из штаба он никогда не выходил. В будни по части перемещался он быстро, никогда не обращал внимания на солдат. Он шнырял мимо нас словно крадущийся по скорбным делам копщик могил.

Итак, Кривой окликнул пространство, а я не ответил. Он поправил фуражку и слегка подался ко мне из прохода, следя, чтобы не попасть нежными сапогами в плавающие объедки., пытаясь, наконец, увидеть мое лицо между столов. Я лежал в луже, опираясь на локоть. Я никуда не спешил. Я ждал! Наконец, он меня заметил и как бы приблизился — подался телом вперед.

— Боец, ты не видел Шамиля?

Я молчал, глядя снизу вверх на офицера.

— Шамиль ушел?

Опираясь на локоть, лежа спиной в грязной, холодной воде я пожал плечами. Да нет, знаете, не видал! 

...

О чем он подумал, интересно? О том, что я принимаю питательную витаминную ванну? Или о том, что я воображаю себя лежащим на сочинском пляже, в волне прибоя? Кайфую?

Кривой хлопнул черными перчатками по ладони, коснулся высокой тульи фуражки. И аккуратно переступая через лужи, по свободным от воды кафельным плиткам, двинулся обратно к дверям, словно грибник по болоту, перепрыгивая с кочки на кочку. А я смотрел ему в спину и не верил глазам. Спросите, чему не верил?! Ну дык, понимаете, он же все таки офицер. А офицеры же — за порядок. Дедовщина, или как тут у нас ее называют — Неустав — это же плохо! Они же с ней борются...

Перед последней лужей Кривой приподнял полу шинели, выставил локоть и случайно задел ножку стула на столе. Стул с грохотом упал на пол.. Кривой не сделав даже попытки его вернуть — на цыпочках попрыгал последние метры, взялся за ручку двери и скрылся. Дверь «уауакнув» — грохнула. 

Табло зеленело на цифрах 23-01.

***

Глава 10

 

Триумф

 

Маше были несвойственный резкие жесты. Она отодвинулась назад спокойно, осторожно облокотилась на спинку, словно та могла исчезнуть. Резко обозначились две складки в уголках рта, широко расставленные глаза смотрели на меня, сострадая, брови взлетели на самый максимум, обозначая безмерное удивление. Она перевернула ладошки, словно на них сейчас, вот вот опустят очевидную истину. Чуть пододвинула их ко мне.

— Я думала, ты говоришь про обобщенного человека... А ты о себе. Но ведь у вас были старшие. Они должны следить. 

В конце концов и машина корректность должна была взбрыкнуть. Она кусала губы.

— Разве Пушкин жил бы так? Ты ведь поэт?

— В смысле каком? На дуэль должен был их вызвать?

— Нет, но..

— Кого бы я там на дуэль вызывал?

— Но нужно было уйти! Так жить нельзя!

— Куда? Домой, опозориться?

— Но в чем же позор? Жить униженным —позор. Нет, в твоем рассказе есть что-то нездоровое, я не знаю... так нельзя...

Я покашлял.

— Все так служили. Все мужики в нашей стране. Я вот на заводе работал, так мне никто не рассказывал, что он там «прошел» когда служил, но я теперь понимаю, что тоже самое. И вот, я сбегу и что? Приду и скажу — блин, на меня все ополчились, заставляли работать? И чтобы мне мужики сказали?

— Но офицеры...

— Или звездунам жаловаться? Да они жрут из другого корыта. Из тарелочки, из блюдечка, что жена или мама на стол поставила. Или что в штабе наварили кухарки. Они — элита! Им это еще в детстве сказали А мучители-деды едят из того же котелка, что и ты, что и ты и в одной казарме с тобой дрыхнут. А эти вроде клянутся тебя «оградить», но жрут почему-то дома, спят почему-то дома, а когда их назначают ответственными по части, ночью в казарму носа не кажут. И поступят они с тобой, когда ты к ним побежишь, по законам своего котелка, то есть используют, опозорят и выкинут.

С машиной подачи я опять вернулся в казарму, говорил страстно, словно передо мной был несведущий «дух», которого я посвящаю в законы Роты Связи. Хотя напротив горевала, сжав в замок ладошки, воздушная девушка Маша. Которой это слышать вообще-то ненужно. И я бы это ей не рассказывал. Но Маша была любопытна. Женственна, и одновременно, по-мужски пытлива. В ней чувствовался дух первооткрывателя. Только она открывала для себя людей, а не земли, и наносила их очертания на свою, скрытую, неведомую карту. Да, в ней чувствовалось пространство, и параллели, и меридианы, хотя она себя и грызла за примитивность... Нет, она не была примитивной. Едва поняв, что я животное травоядное, она тут же сняла защиты, выглянула из своего робкоулыбчивого, удивленного панциря и начала ощупывать аккуратными и некокетливыми вопросами. И я выговаривался, впервые выговаривался, впервые озвучивал то наболевшее за два года, что булькало во мне странным варевом, остывало и прокисало. Любопытство ее как бы нагрело давно отодвинутую с комфорок кастрюлю и старые запахи сушилки, казармы, караулки.... столовой! — пришли в мозг и наполнили меня Жизнью! И я — ощутил разницу между пустотой, куда попал по дембелю и тем, что было в роте. И я — выговаривался, как в первый раз.

А Маша улыбнулась и мелко закивала, — я тебя поняла.

— Ты говоришь про связь мучителя и жертвы, когда первый становится для второго дороже избавителя. Есть такой фильм «Ночной портье», фильм — гимн очарованию зла. Там заключенная концлагеря влюбляется в своего палача и через много лет после войны бросает блестящую жизнь и сбегает к нему умирать... Почему ты улыбаешься? — смутилась хозяйка.

— Потому что это чушь.

— Что — чушь? «Ночной портье»?

— Ага. Нет очарования зла.

— Почему?

— Потому что нет никакого «зла».

— Даже так?

— Да, ваше пресловутое «Зло» — это роль. По роли делаешь кому-то больно, а не сам по себе. А не делать — нельзя, потому что иначе все встанет. Заглохнет система. А заглохнет система — считай, воинской части нет. Или в дизентерии поляжет, или вшами зарастет. А нет воинской части — нет вашего мира. Вот и приходится учить. Человек — скотина, он по-хорошему не понимает. Зато когда включается насилие, он научаешься пахать за троих. И это умение он домой принесет. И он что, после этого возвратится в коробки? Или на шоссе? Ну вот скажи, какой папуас после того, как послужит в нашей армии — вернется гадить на шоссе? Или в коробки.

— Не знаю, — засмеялась Маша, — это все от меня далеко.

— Извини... предупреждали же меня...

— Но ты говори, говори, мне интересно! Ты начал — заверши... Чем все закончилось?

 

***

 

...Это был не Гандон, поносящий Неустав хотя бы на словах. Это был Кривой, самая естественнейшая его часть. Другой полюс.

Звездун звездунейший.

Он ушел, а я лежал в воде. С потолка равномерно, словно планеты, на белых, длиной в метр проводах свисали круглые светящиеся шары ламп. В темные большие окна по бокам смотрелась удивленная Вселенная. У нее в запасе было много пакостей, но она не торопилась, глядела ко мне в светлый и пустой, влажный зал осторожно. Словно я опасен для нее, а не она — для меня.

Собственно, так оно и было.

Вокруг царил разгром, деревянными слонами с толстыми ножками ровно паслись грязные столы, стулья валялись в беспорядке. За ширмой, в моечном цехе в баках, нетронутая, грудилась гора грязных мисок и кружек.

Столовая была первозданна в своем хаосе, как Афродита в пене. И с этим хаосом опять нужно было вступать в борьбу. А нужно ли? А не... Ведь будет все тоже самое: мытарства, мучения, побои... Кошмар. Не проще ли все прекратить? Сколько славных выступов, балок есть в части. Да даже в этом барачном здании с просторным залом. И веревку можно найти. И впервые страшная идея показалась сладкой и соблазнительной...

И все же из сознания не уходил взгляд звездуна, сопляка Кревычко.

Он смотрел на меня так, будто я был частью морского дна, его гадом. Или — говорящей вазой, или ожившей половой тряпкой. Вещью, принадлежностью столовой. Частью мокрого, грязного зала. Бактерией его. Лягушкой с человеческим лицом! Вдруг я понял: давят на меня всего лишь эти вещи: грязные столы, миски и груда кружек. И вода! Ну и что-то шумящее, заполняющее зал три раза в сутки. Стадо какое-то, толпа неких визгливых существ, не похожих на людей. Да. Это не люди. Это же просто МАТЕРИЯ! МАТЕРИЯ!! Я вдруг подскочил из воды, встал, и в ярости, в безумном порыве схватился за ближайшую столешницу словно птица лапами и дернул ее в исступлении вверх, даже не надеясь обернуть, дернул массивного деревянного исполина просто так, чтобы сорвать злость.... как вдруг стол, подброшенный будто не мной, тяжко оторвался от пола и встал на попа словно севший на задницу слон, под грохот съехавших в воду алюминиевых мисок.

Секунду я стоял оглушенный.

Деревянный увалень с поперечными перекладинами, с оббитой клеенкой столешницей — сделал передо мной стойку. На меня смотрело его дощатая изнанка — деревянные доски примыкающие друг к другу, темные сучки... щели между досок, невидные из-за клеенки, натянутой сверху. Засохшие, бурые пятна древних жвачек...

Что это? Эти грузные деревянные копыта, эту спину из досок-пятерки, оказывается — можно подвинуть? Они — не вросли в пол?

Я с силой толкнул следующий стол — и он тоже немного проехал по воде.

Тогда я начал расшвыривать стулья, сметать посуду, бить ведром по жиже, стараясь расколошматить кафельный пол — вверх летели брызги! Я не сразу заметил, что от моего буйства, когда в ярости раскидывал все вокруг, и другие столы сдвинулись с бело-черных, шахматных квадратов.

Потом, еще не понимая, дав волю телу я подбежал к окну, развернулся, разбежался и врезался в крайний стол, в его деревянную плиту, он тут же тяжко покатился по воде, взрывая салазками ножек воду и собирая в одну сплошную кучу весь ряд, все столы за ним. Одна, две, три — пять рыжих клеенчатых плит собралась в одну колоду — и я шел по воде, пыхтя и упираясь, а собранный ряд деревянных мучителей ехал в другой конец зала! За мной осталась пустая полоса колышущейся воды. Свободная для рук полоса, где легко развернуться. Стулья лежали и стояли в беспорядке вдоль нее, какие-то застряли.. Ну да и черт с ним — мелькнула мысль. — Их достанешь потом...

Я посмотрел в зал — шесть рядов, по пять столов от окна до окна. Нет, уже пять рядов!

Обернулся и посмотрел на свободную полосу. Подернутая водяной пленкой шахматка — желтые и коричневые квадратики смотрели на меня необычно, словно с удивлением. Они были как бы обнаженная истина. Она была как просека в джунглях. Как шоссе. Как плато. Где делай что хочешь. Оно — твое! И тут озарила идея — а какого черта ковыряться шваброй под столами, как я раньше делал? Ведь можно одну полосу сдвинуть и помыть... Нет.., почему одну? Можно же все столы согнать на другую половину зала! И тогда...

...Я носился по залу, словно ошпаренный собственным озарением, врезаясь по очереди в каждый из рядов, сдвигая их на противоположную половину, в общую кучу, похожую на ледяные торосы. Через три минуты — зеленое табло словно насмешливо отсчитывало секунды — вся груда вперемежку со стульями теснилась одним сплошным полем, обтянутым желтой пленкой, выброшенные к окнам весенним прибоем. И этим прибоем на Карском море был я. Приятно породниться с безжалостной и неумолимой стихией!

Да, я стал не буревестником, но бурей! Я бежал, не обращая внимания на поднимаемые брызги. Это же все материя, материя, бессловесная, глупая, косная ма-те-ри-я!

Перед моими ногами, между квадратных колонн, по кафельному полу перекатывалось свободное, небольшое озерце, начинавшее уже пересыхать.

Его предстояло вычерпать... кружкой? Миской? Вот бы края у миски сгибались в ровную линию, и можно было зачерпнуть ей воду как глубоким совком. Тут снова что-то шевельнулось в сознании, я бросил взгляд на пластиковую урну, стоящую у выхода и ринулся к ней. Содержимое ее — окурки, огрызки — тут же полетели в воду. Сама урна, — пластиковый, грязно зеленый конус со срезанной верхушкой — тут же изогнулась в моих руках, впечаталась в пол и зачмокала гибкими краями, словно ртом тонкогубой рыбы, захлебывая в себя воду сразу целиком. Ведро набралось сразу! Почти треть бака!

Воду нужно было вылить в сток под липкой, заплывшей жиром чугунной решеткой, вделанной в пол на мойке. К нему нужно перебежать через весь зал. Или притащить бак. Обычно заморенный наряд выносил обратно по одному собранный кружками бак с грязной водой. Баки собирались всем нарядом минут за двадцать, и он, как правило было один, реже — два, когда воду вычерпывали сообща. А всего свободных баков в этом здании — сколько?

Я пробежался по цехам, доставая из каждого закутка — из рыбного, мясного, из прохода — все емкости, какие можно собрать. Спустя минуту их пузатая шеренга уже выстроилась под окнами, вдоль «озера», словно почетный караул. Я же кинулся на хлюпающую под ногами жижу с урной — сплющенными краями заглатывал объем — и выливал в баки. Заглатывал — выливал. Отпрыгивал в сторону — захватывал воду, выливал — в одни бак, в другой...

Я не тратил время, чтобы отволакивать баки по одному — я вывозил их сразу по два, как только он заполнялся до половины. Вскоре вода уже перестала зачерпываться, но я увидел кое-где углубления в полу, тут же взял щетку-натирку и согнал остатки воды в это углубление. Снова заработал урной. Я не заметил, как баки заполнились, как я отволок, словно шустрый бурлак сразу две баржи — на мойку, как опрокинул их над слизистой чугунной решеткой слива, как прибежал назад, как быстро окинув взглядом половину поля битвы и зашел к столам с другого фланга. Врезаясь, перетащил всю лаву на чистую сторону и повторил процедуру. 

...

Через час после моего падения в лужу с заливкой было покончено. Зеленое табло явило моим глазам чудо — двадцать баков, двадцать баков! Были собраны мной за час. А я почти и не устал, а словно взмыленная лошадь, опередившая гандикап на полкруга и вдруг задержанная жокеем, заржал, затопотал, смачно выругался и рванулся к финишу.

За полчаса я покончил с расстановкой столов, потом пробежался и расставил по высохшему, чистому, свежему полу — который словно благодарил меня —стулья в шахматном порядке.

Железные кружки и миски, что я тоже изуверски помыл в нескольких лоханях — сначала покидал в баки, откуда вычерпывал воду — и баки с грязной посудой, словно кружки пива с клубящейся пеной встали на узкой мойке передо мной, уверенные в своей силе. Я открыл воду заткнул все три лохани, из чертвертой взял шланг, насадил на кран и обдал все баки кипятком, снимая остатки пищи и грязь. После чего высыпал посуду в лохани, словно макароны и начал мыть, разгоняя их квадратной емкости ножкой от швабры, словно половником в тесной кастрюле. Я был как Баба-Яга (древний Тролль) мешающая древком швабры адское варево.

Оно удалось на славу: многие старые кружки были добиты, на новых появились сколы, зато время на мойку я выиграл, и, главное, снова обнаружил, что нет ничего невозможного. Помытую посуду я в охапках в несколько забегов раскидал на столы.

Так погибла неживая материя! 

Теперь предстояло соотнестись с дедами и птицами. С той орущей, визжащей, грубой частью живой материи, что заставляет приносить добавочное масло, мясные кости, лишнюю тарелку салата... 

Я мысленно прикинул, кто из старых чего требовал за эти дни и составил дополнительный список. Орало, конечно, больше народу, но только эти десять имели свои предпочтения и хорошую память. Если они обещали — они про тебя вспоминали. 

Итак, десяток крикунов, которых нужно ублажить дополнительным пайком. А где взять излишки? Значит, так! — мозг работал словно калькулятор — мне все было ясно! — когда дают вкуснятину, макароны или поджаренную рыбу — надо пощипать бачки молодых. Если начнут требовать добавки — раздать. Не начнут... оставить себе. Мослы — сразу вытаскивать на отдельную тарелку. Масло? А что масло... а масло — растительное — самое главное...

— Мар-р-да-анов....

Перед качком должна была стоять плошка с мелко-мелко порезанной зеленью, обильно политая янтарным подсолнечным маслом. Салат — это капуста, что виде сухих наструганных ошметков дается в столовой. Достать дополнительную порцию просто — зачерпнув из помоев лохмотья, предварительно обдав кипятком, дабы смыть запахи и песок, чтобы дед не догадался о его происхождении. Но «обильно полить ее маслом»? Как?! Это невозможно! Масло спрятано за семью замками! Оно лежит в железном шкафу повара, и запирается на висячий замок! Но Вовка Марданов был культуристом идейным. И если витаминный салат не стоял перед ним каждое утро, он сильно грустил и применял санкции. Как правило, сразу за ширмой или в сыром помещении мойки, перед никелированными баками, на мокрых каменных плитах, на которых приходилась отжиматься между «душевными» тумаками.

Масло лежит на варке — комнатке с тремя огромными котлами. Никто, кроме рабочего по-варке не мог пересекать ее порог! Но я украл ключи из халата Шамы, в его комнатке, которую оставляли открытой для влажной уборки дневальным, и уже там, похлопав халат повара, нашел ключ от хлеборезки.

Нет, стоп. Еще раз: я зашел на варку. Я зашел на варку! — в эту святая святых! Туда никому не было ходу, кроме помощника повара, начстоловой и его самого!

— и обнаружил, быстро порывшись — жестяной короб с растительным маслом. Судя по весу в нем было литра три. Он затыкался пробкой от шампанского. Я отлил в кружку масла — полную кружку и занычковал его в железном шкафу с посудой на мойке, комнатке с железным шкафом и квадратными баками! 

Вспоминались крики: не дай бог дневальный зайдет на варку! Не дай бог! Ага...

Оставалось еще три часа, я решил пойти в роту и поспать, наконец, на простынях. Что я и сделал, не спал-то неделю. Между прочим, заснул я не сразу.

 

Так я дальше и жил: нычковал дефицит, отточил процедуру заливки, составил «лоцманскую карту» мелей и заводей на кафельном полу. Заливал зал, сгонял натиркой воду, вычерпывал заветным ведром. Оставшиеся лужи сгонял в одну и приканчивал тряпкой. Потом бегом, растаскивал торосы столов в ровные ряды, и бегом расставлял под каждым стулья. Мой метод сокращения порций засчет товарище, и откладывания для дедов доппайка вдруг обнаружил, что от их доппайка съедается лишь половина. Остальную я нычковал, чтобы попировать по ночам. После заливки и уборки зала, которую я уже с трудом растягивал на два часа.

Порядок каждое утро был идеальный.

Однажды деды вечером забыли про заливку, а поутру опять обнаружили в столовой характерный белый пол с мраморным оттенком. Не шутя удивились.

— Дем — теперь меня назвали по имени. — Ты что, сам заливку вчера делал?

— Да — небрежно сказал я. — что-то грязновато показалось, решил с десяток баков залить.

Деды умолкали, переглядывались и отставали от меня.

Теперь обжоры получали все, согласно меню. Любимые кружки, именные тарелки, блюдца с капусткой, добавочное масло, занычкованный мосел, добавочный компот.

Рота ела еду сосредоточенно, уходя в свои мысли.

Вскоре крики «по-залу» стали редкостью. А потом совсем пропали.