Огр 7 (главы из романа)

Кто такой дневальный по-залу? Он и официант, и уборщица и галерный раб, един в трех лецах. Ему нужно пять раз в сутки расставить пищу и посуду на тридцать столов, а после ротной жрачки убрать, не оставив на клеенках ни крошки, подмести огромный зал и тщательно его замыть. В столовой должна царить идеальная чистота, алюминиевые миски обязаны лежать как четыре конфорки на плите, кружки — в шеренгу по краю стола и под нитку — по всем шести столам ряда. Ну, то есть если кому-то вздумается натянуть нитку над кружками от крайнего стола, у входа до последнего стола у экрана с синими морковка и, то кружки, и само собой, сами столы должны располагаться строго по ней. Черно-белый кафель пола и стен обязан блестеть как начищенное серебро, и в целом помещение в два школьных спортзала призвано напоминать операционную педантичного хирурга. Ибо если начальник столовой — злобный тучный татарин Шама Галиулин — обнаруживал грязь, проведя носовым платком по кафелю, наряд ожидала заливка — это когда на пол в зале выливается от десяти, до тридцати двухведерных баков воды. Тогда все помещение превращается в водяной ад, обреченные каторжане какое-то время бродили в тумане по щиколотку в воде, словно партизаны в половодье, не веря своему счастью, а потом с покорностью принимались помойную жижу вычерпывать. Если работать полным нарядом — в четыре пять человек, часам к двум ночи озеро иссушалось. Кафель приобретал белый, свежий и радостный оттенок. Зал словно говорил «вот такой я и должен быть», и косоглазый кусок Шама довольно потирал руки. Но если оставалась хотя бы одна лужа, наряду и дежурному могло и достаться от этого бочонка мускулов и хриплой ругани. Любимым инструментом Шамилю служил резиновый шланг, он пользовался им как кнутом и пускал в дело без предупреждения, а еще иногда, словно метательным топором, Шама пользовался хлебными алюминиевыми тарелками — плоские, в полете они развивали бешенную скорость и жужжали, словно бритвы. Если Шама отсутствовал — у наряда был праздник. И все же по совести говоря. он не был дьяволом, несмотря на вид косого лохматого черта, только что оттащенного от котла с любимыми грешниками. К опытным дневальным он был равнодушен, даже здоровался за руку — те как-то выскабливали зал без заливки и еще умудрялись вернуться в казарму поспать. Непонятно, как они это делали.

Но это что касалось ипостаси уборщицы. Была еще ипостась официанта. Когда в столовку приходила Рота, тебе нужно было носиться по залу, выполняя заказы капризных старослужащих: для одного в поставленном бачке со щами обязательно должен был торчать мясной мосел, кому-то требовалось заменить железную кружку на фаянсовый стакан, видом напоминающий обрубок телескопа, что ставились на столы по праздникам, или по приезду генерала, когда надо было «навести показуху».

Вовке Марданову, у которого из-за огромных бицепсов не сгибалась рука, нужно было ставить особую эмалированную кружку с удлиненным ухом. Была у нас одна такая, дефективная, причуда перекосившегося заводского штампа. Вовка ее давно выделил из всех кружек и требовал на свой стол только ее. Да, стальную эмалированную уродицу, а не хрупкий «гражданский» стакан, пускай и «фарфоровый». Потому что из положенных старости фаянсовых стаканов пить он не мог — в коротких пальцах Вовки стакан не дотягивался до рта, бицепсы мешали. И таких, как Вовка, с разными мозговыми вывихами, было немало.

А как это выглядело? А вот как: за тридцатью с лишком столами сидит и ест сто человек. 

«Пызалу» — вдруг рявкают где-то. Где-то. В столах. Не поднимая лица. Продолжая есть. Дневальный выскакивает из-за ширмы, и начинает метаться между столами, ища откуда прилетел злобный окрик. Но зовущий подобно богатому завсегдатаю ресторана у «Яръа», которого знают все халдеи, барственно ждет, когда его обнаружат. Он знает, по-залу его непременно найдет. Это в его жизненных интересах.

Зелено-бурое стадо жует, стуча ложками и кружками. И вроде все поглощены едой.

«Пызалу!» — звучал повторный окрик уже с явной угрозой. Со второго раза ты обязан определить источник звука. И дневальный как правило обнаруживает, и подбегает, но недовольный едок хмуро отмечает его «оборзевшесть» и, наконец, озвучивает, что ему, собственно, нужно. 

Надо ли говорить, что для крика «пы-залу» среди старости не выбирался один делегат, кричали все, кого что не устраивало и в очередь никто не становился. Орали все и сразу. И до того, пока выстраивалась система приоритетов — к кому бежать первому, а кого вообще можно кинуть, было изведано немало тумаков и отжиманий.

И не только в роте после отбоя, потому что в роту вскоре я перестал приходить — не успевал, дрых оставшийся час или тридцать минут прямо на стуле в столовой. Частенько меня отзывали за просторную белую ширму из крашенного ДСП, с рисунками яблок и фруктов. Снаружи она показывала Роте, чем можно питаться, изнутри, перед окном раздачи — помогала, повторюсь — уж очень вкусная деталь! — без отрыва от производства получать пи... дюли. Зазвав меня за ширму, мне заносили в грудную клетку несколько увесистых поощрений.

Извините, отвлекся на себя.

Я же еще не закончил про наряд по столовой в общем. Итак:

 

По окончании экскурсии в ад, наряд переодевался из грязных подменок — обычных зеленых хб-шек, фасоном напоминавшие школьные брючки и пиджачки — в свое армейское хабе, или пеша — зимой, казавшееся дивной, аристократической одеждой и тупо сидел на топчканах и стульях, ожидая, когда придут новые каторжане, люди из нового наряда. Дождавшись, медленно возвращался в роту отрядом рабов с египетских каменоломен. Потом, в расположении, расположившись на табуретах между двухярусных кроватей, долго и безучастно глядел в стену, не шевелясь, потому что сил уже не было. Даже глазами было трудно двигать после столовой.

Ну да ладно. Я заговорился. Короче, я был засунут в бессменный наряд. То есть дневал и ночевал там. После разводов, где я был как бы уже «снятым» с нарядов, человека назначенного в столовую втихую снова меняли на меня. И я опять плелся в кафельную преисподнюю.

Хотя реальная преисподняя случилась не сразу. После приговора минуло пять суток. Я чередовал работу в зале с мойкой и холодными цехами, где чистил картошку, рыбу, разделывал мясо. И так случилось, что на лобном месте, по-залу я был только один раз, и то, наряд пришелся на воскресенье, когда Рота расслаблена, мягкотела и отъедается в кафе-чайной, в желтый дом столовки почти не заглядывая. Соответственно, и на глаза никому я не попался. В эти дни у взводных были свои банкиры, которых и ставили на каторгу по-залу.

Так бывает: ждешь чего-то ужасного, внутренне к нему готовишься, а реальность оказывается гораздо милосерднее. Я даже возблагодарил судьбу, что был убран из казармы. По крайней мере, я точно знал, что вижу уродов только три раза в сутки, а не 24 часа подряд. Приходил я в роту поспать после двух ночи, когда затихали воспитательные карусели, деды и птицы измочалили глазами телеэкран, нагуляли сон и мирно храпели. Несмотря на потогонку, мне стало казаться, что судьба опять ко мне благоволит, неприятный эпизод скоро забудется, и я вновь вернусь к своему привилегированному состоянию «золотого черепа», мечтающего о переводе в высотку МГУ.

И был день шестой. День, когда наряды пришлись на наш взвод. И в наряд старшина поставил всех, кого невзлюбил. А невзлюбил он наших хитрых стариков, провинившихся перед старшиной аккурат накануне проверки и строевого смотра. И Мага был дежурным по столовой, а дневальными пошли Одил, Мишкун и Гордейч, хотя у последнего и сверкали желтые сержантские лычки. Серега добродушно объяснил, что смены ему наскучили и он хочет сменить обстановку. К троим рабочим столовой плюсом шли двое молодых из хозвзвода, засунутые в наряд за какие-то свои косяки. А что такое хозвзвод? А это сплошная ушлятина. Они только появятся в столовке, потом звонок на ГГС и — их уже вызывают в парк. Да даже если не вызовут — толку от них. Итак, вот состав наряда: трое старых, двое карданов, что с другой планеты и никогда тебе не помогут, и я. Сутки этот состав должен кормить роту, мыть полы, стены, столы, мыть посуду, чистить рыбу, картошку...

Правда, начало оказалось неплохим. Наши деды заставили предшествующий молодой наряд задержаться до вечерней смены, расставить по столам тарелки с кружками, пищу и хлеб, рассыпать по батареям кружек белые куски сахара, сходить на склад рядом со столовой, набрать в пузатые двухведерные баки круп и картошки. То есть заставили измотанный наряд сделать всю мою работу до ужина. 

Да, пришлось за ужином побегать, меняя чайники капризным столам, но, в целом, обошлось. 

После вечерней судороги, когда меня отправили на мойку, а наши птицы ходили королями по залу, посылая на три буквы зовущих по-залу. Они прикалывались, вызывая проклятия и рык у недовольных гурманов, где у кого-то была кружка со сколом, у кого-то — недостаточно горячий чайник. Однако, срывать зло было не на ком. На вопль «по-залу» из-за ширмы, словно из-за кулис, вальяжно появлялись «старики» — по-чаплински оттопырив зад коротконогий Одил, с покачивющимся из стороны в сторону широколицым Мишкуном и тощим Гордейчем, которого, казалось, может завалить ветер, и счастливо посылали на три буквы недовольных.

Старые ходили по залу медленно, подсаживаясь туда-сюда, мечтательно вытягивая ноги в проходы, через которые приходилось иногда перепрыгивать, поднося разные разности капризным едокам. Это была попытка ностальгии. Какой-то год назад и они также носились с выпученными глазами по проходам. Но теперь все было в прошлом. 

Недовольная старость обильно крошила хлеб по столам и роняла куски каши на пол — по-любасу кому-то придется убрать! Доставить проблемы приятелям — все ж развлечение...

И после ужина зал представлял собой мамаево побоище. Рота постаралась: объедков старому наряду набросали от души, не скупясь. Столы были изляпаны жиром, а на кафельном полу, тут и там, валялись огрызки яблок, купленных в чайной. Многие из них были раздавлены и превратились в слизь, которую надо будет дополнительно соскребать.

Наряд, то есть наши старики вместе с толстым поваром Аниськиным и мелким сдрищом хлеборезом Дольщиковым, восседали в углу за настоящим кафешным, плоским тонконогим, с ламинированной столешницей, так сказать «гражданским» столом у й двери хлеборезки, и ели толстые бутерброды с маслом и вареньем. Ели деды шумно, их гулкие восклицания и гоготания — хотя они всего лишь пили чай — напоминали о пиршестве дикарей, что поедают поджаренного врага. Каждый откусанный кусок комментировался хвалебными одами в свою честь. В этой скромной, по житейским мерками, тризне отмечалось очередная победа над Уставом. Да, Устав снова был сожран неуставными харчами, неуставным поведением — эти трое, по идее, вместе со мной должны были убирать зал и смахивать в красный тазик влажной тряпкой объедки со стола. Вместо чего они сидели развалясь, вытянув ноги в сапогах — мелкий и злобный хлеборез с крупными заячьими зубами вообще был в неуставных тряпичных порванных тапках, в которых куриными когтями торчали необычайно длинные розовые пальцы.

 

Всю трапезу я бегал по их указаниям, согревая чайник, принося и относя посуду.

Наконец, деды наелись. Я молился, чтобы они побыстрей свалили. Но старые не спешили. Они позвали меня к столу. Мелко потрусив, имитируя усталый бег, я замер возле сиятельств. Сиятельства сыто молчали, пожевывая спички. Наконец, Серега Гордяков поднял лицо — его запавшие глаза на узком личике испытующе ощупали мою затрапезную фигуру. Потом перекинулись на зал.

— Что-то грязновато, — Серега, оглядевшись вокруг. — Во насрали. Ты куда смотрел, Дема? Ты же по-залу.

— А он исправится. — осклабился рослый Мага, и тряхнул головой, забрасывая отливающий синевой черный чуб, — сейчас он хорошо помоет зал, да?

— Десять баков не помешает, — согласился Серега.

— Десять мало. — прошептал Мишкун, — пятнадцать. Или двадцать.

— Но на первый раз хватит десяти, да? — протянул пьяным тенором Мага, ковыряя в зубах спичкой.

— Нет. Пятнадцать. Пускай потренируется. — зевнул Гордей.

— Дема, мы тебе, поможем, не бзди, — тихо прошептал Мишкун, отвалившись на стуле, ковыряясь спичкой в зубах. — но утром зал должен блестеть. И чтобы сухо, ни одной лужи. Будут лужи, подойдешь после отбоя, понял?

— Как он подойдет? Он же тут навечно — хохотнул Серега.

— Как я подходил. В полночь придет, получит, и вернется, — меланхолично объяснил Мишкун.

Вот тебе и урылся от подъемов.

Я кивнул. А фигли делать?

Деды не солгали на счет помощи, они честно по-двое вынесли пузатые, оцинкованные баки с горячей водой, равномерно разлили ее по углам столовой и, искренне пожелав доброй ночи, ушли восвояси.

Я остался один.

Зеленое табло над дверью издевательски говорило: не тяни резину, вешайся. Все равно не успеть.

Огромный квадрат кафельного мира спрашивал — ну что?

Передо мной было сплошное озеро объедков.

Пространство в два спортзала.

Массивные толстоногие деревянные столы. На их столешницах, обтянутых красной клетчатой клеенкой — серебристые миски, белые крапчатые от сколов кружки, синий пластик тарелок, силумин чайников. Что-то из приведенного перечня валяется на стульях. Что-то — плавает, колыхаясь в набегавшей волне, словно бревно от разбитого корабля... Объедки, бурые пятна заварки, словно загадочные чернильные выплески медуз

Объедки, крошки, кружки, кое-где — ложки. Кое-где вода колыхалась — и набегающий на задубелую кирзу прозрачный водяной валок казался морским. Ах, если бы на ширме были нарисованы пальмы — полная иллюзия эксклюзивного отдыха! (Хотя в те годы слово «эксклюзивный» еще не было в ходу. Обходились «уникальным»)

Но это сейчас я медитирую, видя все как вживую — тогда мне было не до смеха.

Вскоре морская гладь успокоилась. Шахматка кафеля подернулась тонкой, сплошной пленкой жира, в которой стояло железное стадо столов и стульев. Объедки и огрызки, словно ракушки, колыхались между ножек.

Напарники из хозвзвода уже перечистили картошку, вымыли рыбные и мясные цеха и ушлепали черным ходом в роту. Помощи было ждать не откуда. Над залом еще не клубился белый пар, я остался один. 

Понятно, что ночь не спал: до двух выгребал мусор из под стульев, до утра — вычерпывал воду, и все равно, как ни старался, закончить смог только к семи тридцати, когда жрать приходит идущая на центр смена. И это притом — что старики — я потом оценил их милосердие — помыли на мойке посуду. И все же когда на завтрак пришла рота, кое-где под столами блестели предательские лужицы. Не говоря о том, что расставить кружки я успел только перед приходом Маги, отчего на смуглом кавказском лице выразилось неудовольствие: и сахар по кружкам я раскладывал уже бегом, когда голодная рота с грохотом и воплями вошла в столовку. 

Магомед пришел на завтрак, сладко зевая. Старые недовольно осматривали не совсем сухой пол и скрылись на мойке. Мишкун словно забыл про свое обещание — про то, чтобы ни одной лужи. Видимо, и эта картина была впечатляющей.

Еще не до конца проснувшаяся рота меня не сильно гоняла. Завтрак проглатывался быстро, благо глотать там было особо нечего: слежавшийся блин гороховой каши, выпадающий из котелка круглой подставкой. Народ ругал поваров, вяло покусал хлеб с маслом, ополовинил кружки с рыжеватой бодягой и с обидой на жизнь, начал потихоньку уползать.

Закатился косоглазый, перепоясанный портупеей Шама. Он сразу засек лужи под столами. Свирепо вращая косыми глазами, он заорал «Дежурный-лля!», и резко позвал за собой Магу. Из-за ширмы раздавались сварливые крики. Через минуту Мага вышел злой и нахмуренный. Черные брови были сдвинуты, словно крылья пикирующей птицы.

Наши старые живо узнали, что приезд генерала отменяется и сбежали из столовой. 

Я остался один в зале и на мойке, ожидая, что старикам пришлют замену.

Однако, на мойку и в холодные цеха не пришел никто. Я оказался один и по мойке, и по залу и по цехам.

Когда вымыл обычной тряпкой пол и расставил посуду, Мага приказал мыть стены.

Это был завтрак. А обед превратился в сущий кошмар. Рота была озлоблена. До обеда за плохой внешний вид ее гоняли по плацу. Я сбился со счета, сколько раз мне приказали подойти после отбоя.

Дважды меня вызывали за ширму, пробивали душу, и заставляли отжиматься на мойке, возле грязных луж. Я делал стандарт без особых эмоций. В столовой надо мной никто не стоял. Старики после пятнадцати отжиманий возвращались к своей пище, я отдыхал в упоре лежа, подсчитывая время, сколько нужно, чтобы отжаться, потом вставал. Это на случай, если старые вдруг снова вернутся за ширму. 

Вечер, сдача наряда — опять пришли старые, теперь уже с третьего взвода. Дежурным же, поскольку у них не хватало сержантов, снова был Магомед.

И был день седьмой.

И был день восьмой. И день девятый... И день десятый.

Вы знаете, а я ведь ничего не придумываю.

На десятые сутки спать же вообще не приходилось. Сон накрывал на ходу. Как только я переходил на шаг, мозг отключался, но поумневшее тело не теряло равновесия. Я дремал постоянно, когда роты не было в зале. То есть, мыл полы — дремал. Собирал тряпкой объедки — дремал. Подметал — дремал. Причем — не спал полноценно, все подметалось, собиралось, мылось... Но — небыстро, а с полным сознанием, что движения выглядят как работа. А уж если доводилось опереться плечом о кафельную колонну и на секунду расслабиться, на второй секунде меня накрывал сон глубокий, сладкий, и подкашивались ноги. Тело теряло равновесие, но тут включалось что-то еще, что — я уж не знаю, я ловил сам себя перед самым крушением и снова вставал в вертикаль. 

Короче, мозг спал, тело действовало, тоже стремясь осыпаться, пока сама столовая не тыкала невидимым шилом в бочину. И я возвращался, и вовремя видел входящего в зал офицерика, или Шаму, или дежурного Магомеда — нашего памятливого горца-интеллектуала, в коротком белом халатике с красной повязкой «дежурный» на белом рукаве халата, поверх солдатского френча, готового лопнуть на массивном борцовском теле.

 

Как-то вечером, когда отгрохотал ужин, свалила пришедшая с БД смена — последние едоки, ушли напарники-деды, залив десять баков и столовая снова представляла собой смесь свинарника и хлева после потопа, я, с трудом передвигая ногами, перемещался от стола к столу, сметая в небольшой красный тазик объедки с клеенчатых столов.

Возле одного я задумался, вытирая клеенку, невольно оперся рукой с тряпкой о столешницу и, забыв об осторожности, тут же выключился. И то — дедов не было. Шама ушел. Повар кажется... Сколько я спал — не помню. Я стоял, опираясь на руку. Только каким-то третьим глазом вдруг почувствовал — даже в тревожном забытьи — выросший за собой силуэт мелкого воробья-хлебореза с хищно торчащими во рту зубами. Дольщиков пару секунд постоял, наблюдая, проснусь я или нет, потом сгруппировался, прижал локти, выцеливая, и вдруг послал в мою почку свой мелкий, костистый кулачок.

Белый свет тут же перевернулся и стал черным мраком. Мозг пронзила электрическая дуга. Я выгнулся и завалился между стульев, словно прыгун в высоту — и плюхнулся на глубокие водяные маты, а очнулся, когда тело начало корчится от боли в прибрежной волне.

Тут же услышал над собой довольный голос: «резче встал, череп, тебе еще мойку мыть». Дольщиков несколько секунд последил, как я еле шевелю плавниками, потом, не сгоняя с мелких, дробных губ улыбочку, сунул руки в карманы и пошел за ширму, на варку. Удовлетворенный делом рук своих, больше он ко мне не приставал. Через минуту показался из-за ширмы, продефилировал между столов на выход, мимо меня, хлюпая сапогами, по волнам и уже в дверях под зеленым табло, сказал громко — и эхо еще пару раз прокатилось по залу:

— Хватит лежать, у тебя двадцать баков. Если завтра хоть одну лужу увижу, тебе вообще пи.. ц.