Мартин и я

У нас было два клубных пиджака, пять черных маек, три белых, мешок дырявых носков, полпачки адвила, детское одеялко, дрель, отельные тапочки, а еще бутылка газированной воды, галлон молока, гора леденцов от кашля разных вкусов и терракотовый горшок с отбитым краем. Не то, чтобы это всё было нужно каждый день, но раз ты бездомный, то кати свою стойку для одежды туда, где сегодня тебе повезет обрести приют.

Единственное, что меня беспокоило — это социальная служба. В мире нет никого более беспомощного, безответственного и безнравственного, чем человек, который работает в социальной службе. И я знал, что довольно скоро мы со всем этим столкнемся.

Знал и надеялся.

Человека, работающего в социальной службе, зовут Элена. Она женщина восточноевропейского типа, высокая, с бледным лицом, изогнутыми высоко бровями, густыми, пластиковыми на вид ресницами, увядшим ртом и мягким подбородком. Я выделил ее из всех, потому что нижняя пуговица на ее трикотажном, в частых катышках жакете болталась, будто замыслила побег из душной комнаты и все еще жаркого, хотя уже октябрь, Манхэттена. 

Мне захотелось предложить ей иголку. Нитки бы нашлись в ящике ее рабочего стола, среди сломанных карандашей, грязных от графитной пыли ластиков, скрученных резинок для волос, скидочных купонов и склеенной липкой, как для мух, лентой фотографией ее бывшего. 

Я бы смотрел, как она щурит прекрасные, цвета садового мха глаза, вдевая шелковую нить в невидимое игольное ушко, перебирал приходящие на ум слова, тонкие, искрящиеся, как пузырьки в игристом вине, и с облегчением убеждался, что ни одно из них ее не достойно.

В моем полном скрытого любования молчании – вряд ли бы Элена сочла его неловким – квадратная пуговица с ребристыми краями прижималась бы к шершавой ткани все плотнее и плотнее, пока бы полностью не потеряла надежду на избавление – так вознамерившаяся изменить молодому мужу, но отвлеченная непредвиденными обстоятельствами жена, дает ему притянуть себя ночью в кровати, не сопротивляясь предназначенной участи.

Откусив, ставшую короткой, как линия жизни у героинового наркомана, нитку, Элена воткнула бы иглу в висящую над столом пробковую доску, между графиком дежурств и расписанием пригородных поездов, посмотрела на Мартина, на нашу стойку для одежды, на меня, поблагодарила и сказала бы, что я требую куда больше заботы, чем те крупицы, что я получаю сейчас.

Слышать такое приятно.

В жизни я неприхотлив. Немного воды, немного кофе – Мартин часто делится со мной остатками, немного солнца. У меня всегда ровное настроение, и нет аллергии на пыль и шерсть домашних животных – для нашего с Мартином образа жизни это важно.

Мартин дружен с Эдвардом, а я с Берти. У Эдварда темные волосы ежиком, очки с толстыми линзами, запах кислой капусты изо рта и насыщенная встречами жизнь – безработные богачи, бизнесмены, фэшн-модели, художники, называющие себя артистами, танцовщики, телевизионщики, акулы рекламного бизнеса.

Берти хвастлив, не сдержан на язык и борзое перо. Все, что происходило с Эдвардом, я узнал против своей воли из книги Берти “Это я у Эдички или Что случилось под мостом”. 

Мой Мартин профессионально следит за квартирами. Не как агент ЦРУ или уборщица, а как человек, которого приглашают позаботиться о доме и оставшихся в нем животных, когда хозяин уезжает из города. 

Хозяин уезжает, Мартин заботится, а я пишу стансы. Однажды женщина с чарующим вокалом и джазовыми манерами Билли Холидей исполнит их на сцене маленького бара на Риверсайд-драйв, увядший рот Элены дрогнет, и по ее бледным щекам потекут черные от подводки слезы. Мне говорить вслух не понадобится. Мои слова для нее озвучит новая Билли. 

Я работаю над собой. Для моих нужд требуется тьютор, но мы с Мартином пока не можем его себе позволить, поэтому я смотрю телепередачи и специальные ролики на ютуб. Очень сложно избавиться акцента. Избавиться от мексиканского акцента просто невозможно. В моих стансах акцент не слышен, ведь сочиняя их, я не бормочу под нос.

Я расту, набираюсь знаний об окружающем мире и себе самом, набираюсь смелости. 

Стансы множатся. Прямолинейность и эпатаж – не моя дорога. Я тих и нежен, и некрасив. Я Вуди Аллен с ворохом романтических идей во внутреннем кармане поношенного пиджака. Я очарованный странник с томиком Бодлера в потрепанном рюкзаке. Я утыканное шипами неразделенной любви сердце. Я засыхающий от тоски по Элене кактус.

У нас было два клубных пиджака, пять черных маек, три белых, мешок дырявых носков, полпачки адвила, детское одеялко, дрель, отельные тапочки, а еще бутылка газированной воды, галлон молока, гора леденцов от кашля разных вкусов и терракотовый горшок с отбитым краем. В новом доме, о котором заботится Мартин, я обнаружил вещь, которая сделает мою недосягаемую мечту реальной. Когда мы уходили, он упал за терракотовый горшок.

Мой драгоценный артефакт – пластиковый тюбик, как с зубной пастой, только пахнет из него не мятой, а чем-то резким, будто Мартин долго не убирал туалет очередного кота. Он должен сработать, я видел в рекламе, но от одного только резкого запаха эффекта не будет. 

Я чахну. Серые пятна расползаются по моей поверхности. Мартин льет на меня воду, оставляет больше кофе, ставит на солнце. В маленьком баре на Риверсайд-драйв, где женщина с чарующим вокалом и джазовыми манерами Билли Холидей спела бы ему о волшебной мази, он не появляется.

– Что это? – Эдвард вертит в руках тюбик.

– Без понятия, – Мартин занят чтением.

– Крем для депиляции, – тянет Эдвард, разобрав маленькие буквы. 

Он смотрит на Берти, на листающего отпечатанные на машинке страницы рукописи Мартина, на меня и снова на тюбик. 

Крем резко пахнет неубранным кошачьим туалетом и сильно жжется. Я не шевелюсь. Мои шипы опадают один за другим, как листья с японского клена в Центральном парке. 

В следующую среду Мартин возьмет меня с собой в центр социальной помощи. Мы проведем несколько часов в очереди, прежде, чем попасть в кабинет. Элена задаст дежурные вопросы, заполнит документы и отпустит нас до нового месяца. Мартин будет неловко выкатывать одежную стойку из кабинета, а я останусь.

Чахлый, серо-зеленый от пятен, гладкий, как набалдашник у трости, вдохновленный и счастливый, я прочту стансы. Увядший рот Элены дрогнет, по ее бледным щекам потекут черные от подводки слезы. Она дослушает до конца, встанет, медленно, по одной расстегнет крепко пришитые к трикотажному жакеты пуговицы. Оставшись в просвечивающей нейлоновой блузке, она задерет юбку, снимет трусы, бросит их на упавший на пол жакет, раздвинет ноги и впустит всю мою любовь в себя. 

Ведь я знаю, что в мире нет никого более беспомощного, безответного и безнравственного, чем человек, который работает в социальной службе.