Рисунок

— Как вы понимаете, что картина окончена?

— А как вы понимаете, что достигли оргазма?

Журналисты и Поллок

Иногда, чтобы помочь спутанному сознанию выйти на ровные рельсы, достаточно утром, при пробуждении порисовать на небритый лобок любимой. Или погадать на нем. Необходимо запастись терпением, пинцетом или ловкими пальцами щипача, кучей свободного времени, и главное — абсолютным согласием контрагента. По древнему поверью, распущенные и распушонные волосы женщины сигналят о том, что она готова к овуляции чисто технически. «Любит — не любит», и так по волосине, тщательно. Пусть под конец ты устанешь как от круглосуточных мантр и когда на распухшей красной поляне останется лишь пара тычинок — ты забудешь с чего начал, задашься вопросом кто же убил Кеннеди, не вредят ли потенции магнитные бури, и есть ли жизнь на Марсе — все будет кончено. Твой рисунок в стиле Поллока украсит лобок любимой, твой глаз, а то и оба украсят лучезарные фингалы от нее же и ты, практически внезапно, вспомнишь, что ежедневный путь твой на работу, с работы, домой, из дома, по делам и без дела пролегает мимо двух главных зданий твоей жизни, стоящих напротив друг друга — роддом и морг.

Их разделяет старый бульвар, аллея с лавочками. Можно продолжить гадание эмпирически, пройдя с закрытыми глазами с одного конца аллеи в другой, в условном месте сделать два-три круга вокруг своей оси и плюхнуться наугад жопой. Открыть глаза.

И увидеть будущее.

В чем будущее, брат?

Если не выхватишь в дыню, потому что плюхнулся кому-то на колени, сможешь сложить два плюс два и догадаться, что вся жизнь, в сущности, путешествие из роддома в морг. Все глупые свои годы, будучи выплеснутым из роддома, ты рос и пытался замести следы, наебать смерть, трусливо петлял по снегу, прятался под лавками, зарывался с головой в осеннюю листву. Убеждая себя, что тысячи дорог ведут куда-то за край горизонта. А конечный пункт — вот он. Через дорогу. И если по прямой, то буквально несколько шагов.

Отсюда живым не уйти, блудный мой сын.

-Эй, что ты там? Уснул? — любимая присунет тебе в бок пяткой.

— Ой, прости, прости... — встрепенешься, и продолжишь гадание в распушонных джунглях распущенной незнакомки. Незнакомки? Да, пожалуй, ведь по сути ты так же мало знаешь ту рожу, которую каждый день скоблишь по утрам станком, что говорить о других. Другие — это ад, но где же рай? Иногда кажется, он так близко, и тонкая пленка, иллюзорная грань, условность отделяет свет от тьмы, и чтобы проникнуть туда, надо всего лишь... всего лишь..

— Ты какой-то странный сегодня. Ты меня будешь ебать или нет, незнакомец?

— О, да, одну минуту, надо всего лишь... ты не помнишь, что?

— Надо всего лишь снять наконец штаны и войти, идиот.

— Да! Точно, войти. Войти в эту дверь, именно так, спасибо. Это вход. Но в рай ли? Какое странное волшебство, в это узкое устье проваливались государства, цивилизации, старик Али Баба даже лизал ее, умоляя и тужась: «Сезам, открой свою.. щель?!». Сумасшедший думал, что здесь спрятаны все сокровища мира. А мне предлагают совать туда хуй. Это кощунство, на мой взгляд. Я чувствую на себе взгляды искателей сокровищ, их немое осуждение, они стоят за моей спиной и сжимают в руках топоры. Их тела переполнены ненавистью до краев. Я ебу тебя, глядя на них с опаской и зубы мои стучат от благоговейного ужаса.

— Ты можешь замолчать, наконец? Я не могу кончить от твоей болтовни.

— «Ебать»... ебать, как много в этом слове. Когда мы накопим бабла на завтраках, на разных тотемных табу, аскезе, и убежим в тот дом на песчаном берегу озера, голубоглазые волки будут приходить в наш дом и есть у нас из рук. Они будут лежать у наших ног и никто не посмеет потревожить нас. Они будут отгонять чудовищ, лярв, и тех, кто хочет предъявить нам счет.

— Да, кстати, ты заплатил за свет? Дай я привяжу эту гирю к твоему языку. Заебал.

— Как можно платить за свет, родная? Он один для всех. У нас остались деньги только на воздух, сигареты и рок-н-ролл. Я ведь ебу тебя бесплатно. Неужели это не похоже на рай, или коммунизм? Это примерно тоже, как если бы мы жили и купались в море света, и ты бы спросила: «Милый, ты заплатил за тьму?» А я ответил: — да, родная, но мне едва хватило на пару раз, цены растут. Тьма в цене.

— О, наконец-то во тьму... догадался... да, вот так, спустись этажом ниже... не спеши... ооо

— Да, бейби, когда в любви переходишь на темную сторону, это всегда так трогательно. Это трогает. Это пальпирует. Тьма темнит и темнует, у тебя тут темнова, как у негра в, но тем не менее, а чуть более, более. И дело не в цвете, свете или ощущениях, дело в экспозиции. Это как, например, на полотне импрессиониста Монэ «Сад в цветах» ты заметишь посреди чудесного райского утра темную точку, прямо по центру и она увеличивается, пульсирует, втягивает тебя, облегает нежно и туго, будто перчатка или плацента, — вот ты уже дома, барахтаешься в пузыре, ты уже там по уши и несмело решаешь — стоит ли выходить вообще? Слишком узкая щель, снаружи слишком больно, шумно и страшно. Да нафик этот сад, когда все зависит от единственной мелочи — как ты выйдешь, вперед ногами или головой? Заметь, мы плавно, не спеша, с каждой фрикцией приближаемся к тому, с чего начали — с двух главных зданий в нашей жизни. Казалось бы, где связь? А ее нет. Все похоже на кубик Рубика, чертову мешанину, клубок ниток. Но. В клубке ниток, как ни крути, как ни петляй, есть два конца. Роддом — тире — морг.

— Ты не надел гандон...

— Ну, тут можно поспорить о правильной постановке вопроса — «надел» или, все же, «обул»? Ведь по сути, он тот же резиновый галош на одну из конечностей. Но дело не в этом, родная, — в крутом горизонтальном пике, в путешествии из точки Р в точку М, в дрифте по жизни презерватив мешает набрать скорость, он как АБС в машине, не дает заплыть за буйки навсегда и парадокс в том, что без него дорога через бульвар становится вдвое короче, но с ним теряется смысл и иллюзия высшей истины — что же нас всех, как мотыльков, так тянет на свет? Купаясь в свете, мы почему-то малодушно пытаемся не улететь с концами и якоримся кончиком во тьме, вот так, вот так..

— Вот так... да

— В Тьмутаракань, в Тартарары, да, чика, и кто посмеет обвинить нас в этом страхе остаться ни с чем? В свет, «оплати за свет и спи спокойно — ты это заслужил», но тьма притягательна, когда свет уже прет из ушей, а дом на той стороне бульвара смотрит тебе прямо в глаза черными окнами, и вереница машин, протоптанная тропинка, и дежурная скорбь виснет тяжелой вуалью над миром. О, бейби..

— О, сколько света, мой чико... О, donnerwetter... Уффф... Окей, сделай, плиз, для своей девочки кофе.

И это... выйди уже наконец из сумрака. Я кончила.