Огр 4 (главы из романа)

— Пляж есть пляж, не зевай. Кто первым встал, того и тапки — сострил я.

— Но это не люди, а боги. Богини. Видишь, кусок берега — в небе?

Я сначала не понял, потому что додумал берег за пределами картины. Мол, этот рог — часть берега, который дугой скрыт от нас и краешком ее вылез сверху. Маша покачала головой: изображается то, что изображается. И думать нужно о том, что изображено. Мастером написаны богини, а участок земли над основным пляжем — участок небесной земли, причем налицо смешение разных сюжетов, древних мифов и современности. Синтетический сюжет. Но, в конце концов...

— У каждого своя очередь за пивом — напомнила Маша, сосредоточенно потирая висок.

Кроме обнаженной натуры и великолепной природы меня ничего не тронуло. Тем более, какой-то сюжет. Я вообще не различал сюжетов в статике. Смотрел на пейзажи с людьми, как на мертвые манекены. Но, заразившись машиным энтузиазмом, присмотрелся вновь. Даже если допустить, что они богини — где тут намек на современность?

— Обрати внимание как расположены другие бунгало. Видишь, как выписаны точки-хижины за первым, что явно бунгало Афродиты?

— Полукругом?

— Да, и это — часть эклиптики.

Я промолчал. «эклиптика» — круг? Я за армию все забыл.

— И значит,- увлеченно продолжила Маша — хижины означают зодиакальные дома. Афродита возвращается в свой дом, дом любви, но он занят другой женщиной. А если пришло время Афродиты — она вышла из пены и возвращается в свой дом — значит это ее время, правда?

— Не понимаю.

— Боги не ходят как люди. — терпеливо объясняла Маша. — У них все по этикету, по расписанию.

— По уставу, — ухмыльнулся я.

— Если она вернулась, значит, сейчас ее время.

— Ну-ну.

— Она покинула дом на время купания, теперь пришла назад, а дом ее занят. Но посмотри — она не ссорится с новой хозяйкой. Видишь, она полуобернулась, словно вновь возвращается в море. Что это значит? Значит той, что осталась в ее доме — продлили время. И значит, планы богов изменились, и что-то должно произойти, здесь, на земле. Не у них, а у нас, понимаешь?

— Почему?

— Наша видимость — это чувства богов. Так верили греки. А эклиптика, дома — это наши земные предопределения...

— И что?

— Предопределения поменяли. Хотя, на первый взгляд, все как бы по-прежнему.

— И что тогда? — спросил я машинально, плохо понимая спутницу.

— Что? Смотря кто занял дом любви...- Маша задумчиво потрогала подбородок. — посмотри на ее глаза. — она кивнула на новую хозяйку, высунувшуюся из окна, — черные, словно мертвые, да?

— Как у демона. — напомнил я и Маша обрадовалась: «Точно!» — А у кого из богинь мертвые глаза?

— В античном мире они — у Персефоны, богини плодородия, покровительнице хлебопашцев и горных дел. Да, скорее всего, у нее. Она живет девять месяцев в аду, под землей. И один раз выходит на поверхность, и тогда наступает цветение и весна. Словно сама Афродита уступает ей на время свой дом, и всю свою радость встречи Персефона отдает покинутой ей земле. И мертвая земля оживает.

— В отпуск приходит, — хмыкнул я, — и три месяца счастлива.

— А сейчас она задержалась. И даже заняла чужую жилплощадь.

— А это значит, что весна затянется и лето будет холодное. — угадал я, но ошибся. Маша покачала головой.

— Нет, это будет не весна, а что-то другое. — Маша безапелляционно почти ткнула коротким ногтем в лицо на полотне, — Посмотри, как тревожны глаза Афродиты. В ее доме — Персефона, богиня из ада. Все будут думать, что в ее доме — любовь, а в ее доме — жена бога мертвых.

— Но ведь Персефона — приходит весной?

— Да, и в том ее смысл: все умершее — воскресает, оживает после земного сна. Она как бы из ада приносит на умершую землю свою радость. Но она из Аида. — задумчиво сказала Маша. — И муж ее — его царь.

— Если девять месяцев торчишь в аду, это не может не оставить отпечаток. — сострил я.

— Греки верили, что наша жизнь — это чувства богов. — повторила Маша. — Добрые чувства Персефоны длятся три месяца, и тогда и люди чувствуют Весну. А потом она начинает скучать по дому, по аду, по трехголовому злобному псу, по теням умерших, девять месяцев льстиво осаждающих ее трон. По ужасным чудовищам. Начинает скучать и возвращается. А сейчас она осталась и даже заняла чужое место, — прошептала Маша и продолжила, глядя на картину. — хотя уже чувствует тоску по аду. Видимо, знает, что все итак придут к ней, беспокоиться нечего! Посмотри, как она хлопочет по хозяйству, как она открывает ставни!

— Ну да, — промычал я, не понимая восторга Маши.

— Она ждет хозяина и мужа, что нагрянет вскоре со своими псами и прислугой! А люди на Земле будут думать, что в доме как обычно, любовь и началось законное лето, — прошептала Маша, — и кто-то очень сильно обманется. А на самом деле наступит весна Персефоны. 

— Интересуетесь?— седой человечек в шарфе, с толстыми щеками, и боцмановской бородкой без усов наконец подошел к нам. Он был одет просторно и непонятно. Концы шарфа небрежно свисали вперед и назад. Гладкое лицо смотрелось не воздушно и инфернально, как у большинства на Крымском валу, а, скорее, делово и пытливо. Чувствовалось, что хозяин картины крепко стоит на ногах, а наряд на нем что-то вроде необходимой спецодежды. Для большего доверия. Я решил уточнить.

— Это вы автор картины?

— Нет,— с готовностью ответил собеседник. — Но могу про него рассказать. И про картину..

— Он русский живописец, он жив? — спросила Маша

— Недавно скончался. — с быстрой полуулыбкой поправился маклер. — Вскрыл вены в Кащенко.

Мы сделали шаг назад.

Маклер еще раз глянул на наши сосредоточенные лица, заложил руки за спины и стал качаться на каблуках, ожидая реакции. Сам рассеяно посматривал по сторонам.

— Картину самоубийцы можно продать дороже. — зашептала Маша. —Он нас принял за дилетантов. А автор, скорей всего, жив-здоров, дома чай пьет. Возможно, — Маша поднялась на цыпочки и зашептала мне в самое ухо, обдав его теплом и свежим запахом волос — это он сам автор и есть.

— Подскажите, — спросил я маклера и тот мигом перестал качаться и повернулся к нам — глаза большие, пытливые, полные щеки с бачками и бородка — напряжены. Не человек, а сама внимательность. Вряд ли он художник. 

— Подскажите, а о чем картина?

— Эскиз для фильма, картину закрыли — эскизы остались. — собеседник развел руки. — А Сергей вот, один из эскизов довел до ума... А сам сошел.

— А фильм исторический. 

— Нет! — маклер засмеялся, — про путан портовых.

— Спасибо.

Мы поблагодарили собеседника и, обескураженные, побрели аллее. Очарование поблекло.

— А мы напридумывали. На самом деле все это кино про интердевочек. 

Маша покачала головой. Потом изрекла:

— Нет, на девочек так не тратятся. У него даже пена живая, как у Уолтера Крейна, Крейн превратил волны в спины коней, а здесь и кони, и слоны....и люди... она словно живой мыслящий океан, помнишь, как у Тарковского в «Солярисе»? — Маша посмотрела на меня и энергично закивала — Смотри, как он собирал идею, словно пазлы: тут тебе и Боттичелли, и Джотто, и Рафаэль и Крейн, и Тарковский Их приемы — словно отдельные слова, они читаются, и потому мы понимаем, что имел в виду автор.

— А это важно? — спросил я, зевнув украдкой.

— Конечно, ведь картина — очередь за пивом, которая, как мы теперь знаем у каждого своя, — чуть насмешливо возразила Мария. и посмотрела мне прямо в глаза, в ее взгляде сверкали искорки, — так посмотрим на чужие очереди, а там и общую поймем...

— И автор встал за пивом? — насмешливо спросил я.

— Встал и увидел, что кто-то подменил Венеру на Прозерпину, и жизнь для нас боги написали по-другому. А он — подсмотрел, не боясь их гнева. И выразил в первожесте... Это мой новояз, — вдруг смутилась Маша, — в первом и последнем жесте. Знаешь, я думаю маклер не обманывает насчет самоубийства, скорей всего, автор действительно покончил с собой. Возможно, он гений... То есть, он мог бы им стать. Я не сторонница, чтобы творца одного великого произведения записывать в гении. Гений — не творец одиночного шедевра, он выдерживает столкновение и первожест превращает в стиль — то есть в множество жестов. А когда первый жест становится и последним, то это разовое откровение. Как бы необязательное. И поражение. Знаешь какой он, первожест? — вдруг остановилась Маша. — ведь это буквальный жест!

— Какой? — спросил я на автомате, совершенно Машу не понимая.

Маша закрыла лицо рукой а другой стала делать отталкивающий жест, словно перед ней стояла кадка с водой, а она била ладошками и плескала на кого-то напротив.

— Словно бьешь по воде?

— Да! И вот эти белые точки, эта пена! — с горящими глазами сказала Маша, — он как бы отбивался от наваждения! Но не смог. И мы теперь свидетели типичной истории: человек столкнулся с демоном и сошел с ума. Но как бы ни было ему тяжело, — Маша уверенно тряхнула волосами, — художник обязан терпеть.

— Ну да, и Врубель тоже сошел с ума. Не смог его нарисовать. — задумчиво сказал я.

— А другой человек — смог и изобрел в камне стиль, что живет столетия! — с жаром воскликнула Маша, — но он не стал в гордыне повторять, что ему один раз открылось — он не стал заигрывать с нечистью! А... Вот обрати внимание, — Маша сложила ладошки, сжала их и подняла их домиком выше головы, словно молилась. — Видишь, жест? Похоже на готические купола?

— Я не знаю, что такое готические купола. — сказал я в растерянности.

— Католические костелы. — пояснила Маша, — неужели ни разу не видел?

Я вспомнил остроконечные шапки вселенского заброшенного костела и его стрельчатые окна и уяснил, что значит «готические».

— Представляешь, как в тысячном году были накалены ожидания, как люди были экзальтированны. Все ждали явления Антихриста. И к одному, конечно же, он пришел. И художник сделал этот жест — и повторил его — в первожесте страстной молитвы к небу. И изобрел остроконечный купол. Форму подхватили, повторили и превратили в стиль. Откровение, которое гений выдержал, родило готику. — пробормотала Маша тихо., — и, возможно, сохранило жизнь на земле.

— Прям таки.

— Да. Ведь антихрист не царствует? А в чем еще задача искусства? Нам шесть лет до новой эры — Маша посмотрела на меня лукаво, потом с нотками сокрушенности, вздохнула, — шесть лет еще ждать... Что ты молчишь? Я неправа?

Я пожал плечами.

— Я не разбираюсь. По-моему, что-то тут малость надумано. Боги, иной мир. До меня это далеко.

— Ты атеист? — оживилась Маша.

— Я дембель.

— Это монашеский орден? — уточнила Маша, улыбаясь.

— Ну да.

— А во что там верят?

— В дембель!

Мы оба засмеялись.

— Я мастера не знаю, но его судьбу можно уточнить. И где работал, и покончил ли он с собой, и почему. Но я не стану. Не надо было ломаться! Ты не хочешь есть? — без перехода спросила Маша.

Я признался, что очень.

— Сходим в кафешку? Здесь неподалеку хороший борщ готовят.

— У меня денег только на метро.. — признался я. — Не рассчитал вчера.

Маша секунду подумала и решительно тряхнула копной.

— Пойдем в мою консервную банку, — сокрушенно вздохнула Маша. — Я тебя покормлю.

— Почему банку?

— Поймешь сам.

***

Глава 8

 

В гостях у феи

Я предложил прогуляться пешком, но Маша настояла на метро: придется шагать по Тверской, потом по Ленинградке, а там смотреть не на что. Лучше в квартире подольше поболтаем.

До самой квартиры почти не разговариали. Я переваривал в голове Машину теорию, (или не Машину? Неуч ты, Демьян!), думал о «жесте», о котором вещал Домский, хотел спросить, что по этому поводу решит спутница, но Маше, как видно, эта фигура была неприятна. «Отравитель колодцев. Отличный физик»

... Когда мы вышли из метро и направились к дому Маши, неожиданно, из-за деревьев выглянула рубленная колоннада с высоким портиком, лестницами, словно гигантская тарелка легла на землю. Полукругом влево и вправо уходили крылья трибун, с большой вывеской «ДИНАМО». Легендарная чаша стадиона, вытянутая и основательная, была вовсе не помпезная, какой казалась в старом кино. Словно гигантский белый паук упал на спину. По периметру высоко торчали узкие фермы прожекторов, похожие на паучьи лапки.

Подошли к дому, благородной пятиэтажке, высокие и нечастые окна, карнизы по темному облицованный плиткой фасаду, каждый ряд из восьми окон упирался в пилястры — светлые полустолбы, пересекающие фасад от от крыши к цоколю. Все словно говорило: я не «карточный домик», не ваша бетонная «времянка». На меня можно и посмотреть.

Мы зашли в подъезд, поднялись по широким лестницам в квартиру на четвертом этаже, и Маша включила свет, в квартире заметно сквозило — были открыты все окна, и все равно из слышался затлхлый запах ткани, и резкий душок нафталина. Животворный сквозняк пробегал словно прохожий, незаинтересованный экскурсант, как бы говоря «а и посмотреть нечего. Тем более скоро опять все закроешь. Зачем стараться»? За коридором в полумраке был виден зал, с завешанными шкафы, словнно пперевернутые белые топоры стояли высокие стулья в матерчатых чехлах.

— Я проветриваю, но запах не уходит. Подожди минутку, я вещи на кухне развесила. В Лиссабоне сильная влажность, после прилета все сразу сушу.

Пока Маша убирала из кухни джинсы, куртки, майки и тому подобное, я осмотрелся.

Длинный широкий коридор тоже был заставлен, так что пройти мог только один человек. Я даже не понял, какой — шкафами, столами. Было много темного дерева, и тоже все завешено какой-то парусиной. Я сказал, что пахнет нормально. А зачем скарб закутали в платье?

— А мы здесь не живем. Я год на стажировке была вместе с папой. Скоро опять улечу. — она тихо вздохнула, — Я тебя пригласила, а у меня в холодильнике только сыр. Нет, я утром яйца купила на развале! — торжественно завершила Маша, сняв в глубине кухни последнее платье. — милости просим...

Кухня была большой В ней поместились бы две кориолановских и четыре моих. А так обстановка была привычной. — у окна с темными атласными занавесками, впритык к подоконнику стоял темный стол из деревянно массива с двумя скамьями. Крышка его была квадратной, плита казалась теплой. Был еще один стол для готовки. Скамьи были с удобными спинками. Вдоль стены шел ряд тумб, и навесных шкафчиков, из того же темного дерева — не наши распространенные открытые железные полки У окна за спинкой скамьи стоял старый, округлый, словно гриб — холодильник.

Маша показала на шумящий кран, я помыл в мойке руки, вытер полотенцем, что держала в руках хозяйка. 

Приведя себя в порядок, мы сели за пустой стол. Маша принялась хлопотать у плиты: включать чайник, лазать по холодильнику, вытащила из хлебницы квадратный хлеб и предложила нарезать на тосты. Я быстро порезал хлеб, Маша достала из холодильника сыр и неумело, но очень старательно отделила от головки несколько полукруглых долек. Я сел. Щелкнули таймеры, и хлебцы выскочили из тостера. Маша аккуратно положила тосты на ровную синюю тарелку, сложила рядом сыр, потом аккуратно разрезала болгарский перец и поставила зеленое блюдо на темный парадный стол. Ножки у стола были светлые и круглые. 

Да, какие-то у москвичей превратные представления о еде. Я взял пару тостов, положил между ними сыр и принялся есть подсушенный сендвич.

Маша повернулась и посмотрела на меня. Она протирала полотенцем тарелки и ставила в сушку над круглой раковиной.

Да, чего еще хотел сказать. Внезапно я чуть-чуть, самую малость понял Кориолана. С его точки зрения, а в сравнении с ним это так и есть, — я как бы был «хороший человек». Ну вот такой хороший, что ничего сделать плохого ему не смогу. Вот можно говорить о чем угодно, не бояться задеть, хохмить, а собеседник будет только бегать глазами, кивать, и говорить: угу, дэ, мнэ, а ты будешь шутить, похлопывать по плечу, подкалывать... Хороший человек тебя как бы — освобождает. Ты вдруг весь, не ожидая подляны, становишься собой. Собой — любым. Я рядом с Машей вдруг понял, как Кора рядом со мной себя чувствовал с самого начала, и испытал к домохозяину запоздалую злость... «Ну ладно, больше я тебе такого удовольствия не доставлю». И тут же вдруг рядом с Машей ощутил — что и мне вряд ли по жизни еще раз выпадет такой шанс. Доброта и сосредоточенность хозяйки были просто... неземными. Феерическими. Она все прощала и все принимала. Если чего-то не понимала, надолго в себе замыкалась, а потом начинала осторожно переспрашивать, списывая свое непонимание на свой недостаток, а не на глупость собеседника.

И съев пару тостов, я подумал, что не жрать же я сюда пришел, и, в манере Кориолана, начал задумчивый разговор о себе.

Маша возилась у плиты.

— А как тебе мой выход перед залом? 

Маша помолчала. Локти ее двигались, стучал нож. На секунду она обернулась и произнесла смущенно.

— Когда я тебя слушала... я подумала: вот, человек, который знает, чего хочет.

Потом отвернулась к плите, замерла на секунду, что-то вспоминая. Потом полезла в настенный шкаф слева от себя, достала сковородку, повертела в руках. И снова убрала на место. Колеблясь, достала из плиты большой противень, поставила на две комфорки и подожгла огонь.

— Знаешь, а я до самого последнего момента не знал, как выступать. А на сцене все сложилось. 

— Да, так бывает...

Зря я думал, что хозяйка не понимает мои запросы. Маша была поглощена готовкой: разбивала яйца над подносом, резала колбасу, наливала масло... железо злобно шипело, словно кот, которого тянут за хвост. Маша неестественно оборачивалась по сторонам, вспоминая, куда положила нож, лопатку, вилку...

— Но, глядя на тебя, понял, что нужно делать, — решил я сделать комплимент.

— Я была твоей музой? — уточнила Маша, несколько машинально, снова что-то потеряв возле плиты.

— Может, сядешь уже?

— Как скажешь.

Маша завершила колдовство над плитой, нагнулась к кругляшу с делениями, выставила самый маленький огонь. Чуть всплеснула руками, словно извиняясь перед плитой. Потом обернулась ко мне, улыбнулось опять виновато.

И вдруг грациозно и быстро, словно пантера, заняла место напротив меня, случайно толкнув под столом тугими коленками в белых джинсах. Села на скамью, положила локти белыми рукавами на стол, сомкнула маленькие ладошки и положила на них маленький белый подбородок. Розовые губы чуть приоткрылись. 

— Ну, продолжай. 

Я ее теперь рассмотрел. Лицо Маши с белесыми бровями, казалось скорее круглым. Она не была красивой, но, миловидной. От уголков рта уходили вниз две виноватые морщинки, делая ее лицо похожим на грустный смайлик. Глаза тоже были большие, серые, взгляд был прямой без прищуров, а брови высокие, что придавало лицу удивленное выражение. Темно-русые волосы на маленьком лбу расходились в стороны, словно кулисы, оставляя закрытыми половины глаз. При разговоре она машинально обводила пальчиками брови, словно приоткрывая кулисы. что бы посмотреть на зал.

Меня это нерешительное подглядывание стало раздражать, я ухмыльнулся, протянул руку через стол и хозяйским жестом, чтобы не коснуться ее кожи, мягко перевел ее локоны назад — с одной стороны, с другой не успел — Маша тихо отстранилась, вытянулась прямо. При этом голова отклонилась и приоткрывая лоб с другой стороны. В этом не было испуга или кокетства.

Я сказал просто:

— Мне не видно, интересно тебе или нет.

— Мне интересно. — спокойным тоном ответила Маша. — На лбу некрасивая родинка...

Она опустила голову и волосы опять свалились вперед. Я снова привстал, легонько прижал свои пальцы к ее вискам и по-хозяйски завел непослушные локоны за уши, неожиданно большие и теплые. Обнажил ее лоб. Поднял пальцем подбородок — Маша подчинилась. Словно медик-дерматолог внимательно изучил родинку, с края лба, уходящую под волосы:

несколько неровно упавших капелек крови, совсем мелких, даже не темных, собрались тесным кружком, словно плеяды. 

— Хорошо, что женщины не лысеют? Она вся под волосами, как у Горбачева — снова виновато хмыкнула Маша и смущенно отвернулась.

— Они похоже на созвездие, — утешил я.

— Да? — Маша опустила уголки губ, рукой плавно отвела мои ладони. Показалось, она очень огорчилась. — Так видно?

— Вообще не видно, зря комплексуешь. 

— Я комплексую, — согласилась Маша, — ой, яичница горит!