Огр (главы из романа)

Содержание предыдущих глав: через три года по дембелю Демьян Кошкин едет в Москву на трехдневный поэтический фестиваль объединения «Иерихон». Квартирует в эти дни у знакомого, как тогда говорили «нетрадиционного бизнесмена» по имени Кориолан, питающего, в свою очередь надежды на повышение статуса — в его «сети» попала очаровательная дочь высокопоставленного дипломата, искренняя любительница искусств, словом — ДИВО — девушка из высшего общества. Он планирует на ней жениться, строго следит за ее общением, но желание Маши сходить на фестиваль с Демьяном воспринимает без опаски — Демьян беден, необразован и косноязычен. К тому же накануне, во время бурной дискуссии он основательно дал понять, с кем его гость имеет дело. Действие происходит апрельским утром следующего дня за их попойкой. Второй день фестиваля, ровно в два часа — выступление Кошкина, а до этого — встреча с Машей у ЦДРИ на Кузнецком мосту. Но пока Демьян в неестественной позе заснул в ванной, куда его, бесчувственного, оттащил и бросил Кориолан.

***

Глава 6

Соло в пещере

Под утро память прокрутила обрывки киноленты, стоп-кадры, после того, как я рухнул на пол. Вот Кора — подсовывает под меня синий пакет с английской надписью. Вот розовая напряженная рука, словно подъемный кран, поднимает меня за ремень — я переламываюсь посередине. Чертыхаясь, людоед несет меня, словно надрубленное бревно. Затаскивает в белое кафельное чистилище и сначала держит над ванной, другой рукой крутит барашек на блестящем смесителе, потом из душа, как из брандспойта, мне в лицо хлещет струя, проникая в бушующий, сочащийся изо всех щелей пожар, словно пытаясь запихнуть огонь назад.. 

Меня еще держат под краном холодной воды, но, видя, что поток неисчерпаем, лебедка отпускает меня на край ванной, где я и замираю, переломившись на бортике, а потом сползаю вниз — ох тяжела моя голова! — и шлепаюсь теменем о дно. Кориолан деловито совмещает мою голову с поверхностью, так, чтобы шея не сломалось под весом тела. Регулирует силу струи, наставляет мне на лицо и уходит. Вода из ребристого шланга тихо брызжет на левое ухо, на нос, смывает с лица жар. Я хватаю ее губами, пью, снова блюю, вода утекает в слив, я снова пью, хватая ее губами, как рыба на берегу...

... Жижа из краника лилась до шести утра, пока наконец, не почувствовав холод, вслепую пошарив, я не закрыл рычаг. Потом подтянул затекшие ноги, сполз в просторное джакузи и сжался, как эмбрион в утробе. И ушел в окончательное забытье...

Как я дважды пытался вылезти, сначала в восемь утра, потом в десять — тема отдельного рассказа. У кого есть воображение и опыт возлияний легко поймет, что значит дистрофику выпить литр, если до того он не пил больше ста грамм. Притом без закуски, и сутки не жрав до того ничего, кроме впечатлений. Кстати, я теперь точно знаю — презрение к еде не было позой Кориолана. Он — не ел пищу. Вообще. Он не чувстовал запах и вкус — жевал горькие фильтры, словно леденцы, а удушливый французский аромат в ванной комнате, с концентрацией бинарного газа, даже ноздри ему не щекотал. Какой у него обмен веществ, и в чем особенность его организма, я не знаю, но пищу при мне он не ел, это точно.

Словом, я вылез из ванны чудом, ввинчиваясь в воздух пятками, как бы повторяя путь попадания в нее. Потом обрушивался и долго стоял в согбенной позе у толчка, словно холоп перед базилевсом. С еще большим трудом вспоминал события ночи. За пятнадцать минут прошел три метра до комнаты хозяина, заглянул.

Пегий выброс макарон из дуршлака, упавший на беспомощного, лежащего на спине филина — вот что было на подушке.. Облако под байковым одеялом— так пузатилось тело. Все вместе у моих ног с виду было безопасно, и я мог сказать все, что угодно. Но не хотел.

И вообще, первый сказал он, с трудом оторвав гору лапши от подушки.

— Он живой.

Я поинтересовался, как он провел остаток ночи. 

Кориолан плаксиво пожаловался, что эта ночь его смертельно вымотала и он совершенно разбит. Он уезжал в бар за марихуаной, чтобы успокоить нервы, но даже травка не помогла. А вот теперь по моей вине его чресла тяжелей бетона..

— Лечу, по твоей метафоре, где-то в поясе астероидов. Кругом одни камни, — Кора болезненно пошлепал ладонью по полу, словно прижатый борец по татами, пытающийся остановить болевой прием...

...и он — делай что хочешь — даже до телефона не в силах доползти.

Зачем доползти? — спросил я. Машу огорчить. — отвечал Кориолан, — она кажется уже звонила. Зачем ее огорчать? — не понял я. А ты куда-то собрался? — хмыкнул хозяин. Конечно, у меня же выступление. Да и Маше обещал, — отвечал я.

Если художники рисуют зверушек в мультиках, когда они безумно удивлены — волосы у них встают дыбом. Примерно это, мне показалось, случилось с Кориоланом. По крайней мере, он даже приподнялся на локте...

Я же, сделав два шага без опоры на стену — когда моя рука соскользнула с дверного наличника — упал, словно подстреленный нарушитель. Рухнул на паркетины и те, словно пираньи, довольно защелкали зубами у моей головы.

Кориолан загоготал, хлопая ладонями по животу, и тыча пальцем.

— Готов поспорить, ты из квартиры не выйдешь!

Я же, отлежавшись на боку, перевернулся словно тюлень, на живот, извернувшись на полу, набрал номер Маши и договорился с ней о встрече в 14-00, за пятнадцать минут до выступления. Плюс пятнадцать на него — итого — полчаса. Больше тридцати минут в этом смраду я оставаться не планировал.

Повесил трубку, Кориолан смотрел на меня как-то очень странно. Потом я присел на корточки. И сидел долго-долго, привыкая заново к стратосфере. Потом снова встал на карачки. Перемещался по квартире, словно у меня отрезало ноги — то есть ползком и полуползком — сначала на кухню, где напился воды и съел полулежа все, что осталось со вчерашнего: хлеб, сырки, позавчерашний бутерброд с колбасой и кожуру от мандарина. Потом, встав на карачки, добрался до ванной, где снял футболку с трусами, принял контрастный душ, надел свежее белье и вытряхнул джинсы — они, слава богу, не пострадали, даже промокли не сильно.

Выйдя из ванной держался я уже более менее вертикально. В квартире мне делать было нечего. Осторожно зайдя в комнату, достав из сумки стихи, я махнул лежащему изуверу ладонью и услышал традиционное: «ни пуха, ни пера»... звучащее как всегда глумливо. Словно он знал охотничий контекст.. Я сказал «спасибо, к черту» и вышел, спиной ощущая, как по ней шарят рентгеновские лучи. 

В дверях я застрял — завозился с замком. В это время слышал как Кориолан со стоном подползает к телефону, клацанье трубки и его ироничное подвывание. — А? Это восьмое чудо света, бааальбек, я думал, какой фестиваль, нам похороны нужно заказывать! А он воскрес из мертвых. Это человек из стали! Да... Гвозди бы из него сделать... вовремя...

Путь до метро оказался совсем простым: надо было выйти за угол дома, пройти несколько дворов и выйти на широкий проспект, в конце которого маячила красная литера «М». Зачем Кориолану нужна была конспирация, когда он мотал меня по Москве?

Час я сидел в парке, ел бутерброды с кофе на оставшуюся мелочь. Жизнь возвращалась. В положенное время встал со скамейки, покачиваясь, доплелся до метро...

Выйдя из метро в знакомом каменном мешке я сразу увидел возможную спутницу. Русоволосая, с прической луковкой она стояла возле коротких колонн под балкончиком, и, скучая посматривала на небо. Маша была в голубоватом, чуть белесом джинсовом костюме, в белой замшевой курточке и белых кроссовках, похожих на чешки. Она ходила возле входа, обняв свои плечи и о чем-то задумавшись.

Подняла круглое личико, посмотрела на меня широко расставленными глазами. Бледные губы немного растянулись в улыбке.

Мне вдруг стало как-то легче. Вчерашнюю муть словно рукой сняло. Я подошел к девушке и встал возле нее, выставил палец:

— Маша?

Девушка подняла глаза.

— Привет? — ответила вопросительно. — Ты... Демьян?

— А ты — Мария.

— Ну да, просто Мария, — засмеялась девушка, и поправила волосы рукой. Лицо у нее было простое, без броскости и — чуть круглое. Не было той втыкающей меня широкоскулости, губастости и ямочкощекастости. Русые волосы облизывали головку ладными скобками, заканчивались на шее, спадали на лицо короткими прядями. В позе не была и намека на кокетство. Я не заметил следов косметики, а естественная бледность добавила ощущения, что я встретился с потерянной в детстве младшей сестрой. — Ну что, пойдем?

— Пойдем!

Я раскрыл дверь, пропуская ее внутрь. И мы зашли в знакомый зал. Была пауза между выступлениями — сцена пустовала

Зал был ярко освещен.

Стойка с микрофоном стояла сиротливо и серебристо блестела на короткой сцене с коричневым задником и логотипом «Иерихон». Мы выбрали места посредине и тихо устремились к ним по проходу, Маша шла немного скованно, обнимая руками свои плечи.

Тут из-за кулисы на сцену вышли двое, уже знакомый приземистый модератор, а с ним неизвестный лысоватый парень в мятых брюках со стрелкми и сером свитере. Свитер подпирал ему горло, парень тянул шею наверх, чуть склонив голову, и казался длинным кукушеноком с широко открытым клювом склонившимся в гнезде к испуганной мамке-воробьихе, очкастой и толстозадой. Парень пролистывал маленькую брошюрку, мелкой скороговоркой настойчиво объяснял что-то сверху вниз модератору. Горный король вежливо кивал, смотря в сторону, поправлял очки. Наконец, длинная тирада его утомило, пухлогубое лицо искривилось, и уже не пытаясь скрыть утомление— он демонстративно отвернулся. Не помогло — увлеченный собеседник продолжил нависать и бубнить, в довершение достал из брошюры белый машинописный лист — и сунул, тыча в него пальцем, в лицо модератору. Король с неудовольствием подался назад, покачал головой наставил на зал квадратные окуляры, словно требуя сочувствия, потом, выставив руку блоком, отошел от просителя и сел за столик. Он поджал толстые губы и изящно махнул рукой в сторону стойки, жестом приглашая автора к микрофону. Но длинный кукушонок вновь подался к нему и навис едва не опрокинув столик, и тут уже нарвался на откровенную громкую отповедь, конец которой попал в микрофон — модератор нечаянно озвучил последнюю фразу на весь зал:

— мы не в магазине и чек я вам не выписывал, и ничего вам не должен...

Тут же поправился и извинился в микрофон.

— Прошу прощения... — он повторно указал кукушонку в свитере на стойку с микрофоном. — Господа, программой не предусмотрено персональное обсуждение. Или мы фестиваль не закончим, так? Прошу. 

Кукушонок в свитере удивленно замолчал, несколько секунд смотрел на модератора, потом, ежась подошел к микрофону, дрожащими руками раскрыл брошюру и принялся невнятно бормотать какой-то длинный и занудный текст, постоянно сбиваясь и говоря мимо стойки, отчего смысл становился вообще малопонятен.

Я же осмотрел зал. Мне показалось, что у многих эта ночь прошла не менее бурно, зрительские ряды заполнились едва ли на треть, половина из этой трети спала, телами обозначив диагонали на креслах. Другая — либо откровенно скучала, положив головы на руки, или, как я, ждала своего «звездного часа»: уткнулась в свои листки, сжав кулачки и беззвучно шевелила губами. 

И да, в сравнении с днем открытия, этот зал был более вменяем. Так можно сказать. Мне даже понравилось. У него был какой-то другой дух. Словно общее коллективное ожидание вдруг чмокнулось в стену, изумилось, потом разочаровалось, а теперь, махнув рукой, повернулось лицом от вымороченности к свободе, непредсказуемости, пьянкам, молодости... Словно все летели в одном автобусе с завязанными глазами и заткнутыми ушами, но вот, автобус столкнулся с препятствием, но все остались живы, вылезли из него, сняли повязки, вытащили затычки — и удивились красоте природы! По мятым лицам и зевкам понималось, что большинство провело ночь не менее бурно, и сейчас просто отбывало номер, чтобы не в чем было себя упрекнуть.

А вообще Зал дремал.

Я же вдруг ощутил забытое, сладкое чувство родственности. Когда ты один перед кучей народа — но чувствуешь ее всю и каждого в отдельности. Так к концу службы мы ощущали строй, так я до сих пор смотрел на служивых, бродящих в форме в гражданской толпе. Служивые, правда, меня уже не чувствовали. И тут во мне мигом составился план выступления: да! Нужно разбудить народ! Нужно соединиться с залом этим чувством!. У меня же как раз об этом последний, легкий стишок, в принципе, просто зарифмованный без особых изысков рассказ, где мой ровесник путешествует по городу, видит то да се, а в конце, встречается со своим собратом, солдатом, как с самим собой...

Кукушонок же читал, все более увлекаясь. Он долго и с аппетитом описывая платонические взаимоотношения с неким близким и в тоже время недоступным для интимного общения приятелем или приятельницей, сложно было понять. Имя друга выступающий не произносил, называя визави словом «ОН». Краем уха я слышал, как лектор то упрашивал Его смиренно стать другом и служить ему, а когда Тот соглашался, он смущался и отказывался от отношений, потом Тот гнался за лектором по темной лестнице заброшенного дома, потом выбегал из его собственной комнаты, загадочно туда попав.... Потом вдруг говорил «она появилась внезапно и вставила свой взгляд». Кто она? Откуда она? Потом, опять появлялся Он, не догнав, Тот бросал лектора, потом, словно гоголевский Нос — читающий пару раз нарочно повторил сравнение — встречался с оратором на улице и чопорно раскланивался ему из зеркальных витрин. 

Я посмотрел на часы. Подошло мое время. Предыдущая ночь аукалась болью, тексты на листах смотрели квадратными пятнами, словно чужие. Маша рядом нагнулась и фыркнула — уголки губ немного приподнялись, губы сжались. Выражение удивления сменилось на недоуменное. Она внимательно смотрела на сцену, но не на выступающего, а на модератора.

Тем временем, оратор закончил свои дела с Ним. Остановился, глядя в зал, поклонился, дрожащими руками скрутил листы в трубку, и, мелко потряхивая головой, словно она только что освободилась лишнего груза, сошел с подмостков. Раздалось два-три вялых хлопка.

Маша широко раскрыв пушистые ресницы, прошептала на ухо:

— Никогда не понимала эстетизацию слабостей. Сходил бы к урологу, если есть проблемы, правда?

Я не совсем понял Машу, но кивнул. Тут же вспомнил перебитый клюв и умоляющий взгляд из под «пенсне»: «Не переспрашивай! Помолчи, за умного сойдешь!»

Модератор за столиком придвинул микрофон, посмотрел в список и назвал следующих выступающих. Оказалось, передо мной было еще двое. Как видно, выступления затянулись — Поэты жадно цеплялись за сцену, словно султаны принуждающие к сожительству гордую пленницу. Они отдавали ей всего себя, в ответ не получая ни звука. Сцена молчала, не горя желанием сожительствовать. Разве что тихо фыркала из зала устами Маши.

Следующие двое тоже ничем не отметились, хотя явно пытались зал расшевелить. Один, мелкий, лет пятнадцати, в съехавших на причинно место штанах, в подражание нобелевскому лауреату выдал велеречивый верлибр о распитии абсента с его сладким вкусом на террасе в Неаполе с воспоминаниями о сладком Петербуржском рассвете... Маша потерла лоб и вздохнула: «Как ты думаешь, он вообще пил абсент? Абсент горький» «Не сомневайся, посмотри, какое разбитое жизнью лицо.». На щеках юнца играли ямочки, и он явно стеснялся... Аплодисментов не сорвал, дочитал и тихо исчез. Следом, — выскочил толстячок с неровной бородой и розовыми щечками, и запулил в зал энергичный, нервно вскрикивающий стеб без рифмы и особого смысла. В конце каждой строфы автор, превозмогая стеснение громко говорил в зал: а! а! потом еще строфа и — ы! ы! Еще строфа и — о! о! Словно он был на горшке, что и заметила спутница. А зал, сначала было поддавшийся экспрессии, к концу его выступления снова спал.

Следующим должен был выступить я.

Как бы мгновенно продумав свой выход, я решил так: сначала ничем от присутствующих не отличаться. Это золотое правило, чтобы тебя сразу не припахали. И, выйдя на сцену, я начал вещать мистически и задумчиво свой первый стих, разбудивший мое тщеславие пять лет назад.

Получилась многозначительная увертюра, что-то про мелькающий силуэт идеальной любви, явившейся в юности, а потом вроде то ли сбежавший, то ли изменивший, то ли вообще выдуманный в бреду. Одним словом, я читал:

И звезды под утро на небе колотит затравленным пульсом в растерзанной плоти, .... И тайной рукою грехи их карают, из адского поля... и вот, исчезают. И дарят в наследство нам небо пустое. Куда ты уходишь, какого ты поля?

Народ — зевал, подремывая в креслах. К этому я был готов. И я приготовил превращение. 

— А сейчас скажу куда она ушла, моя мечта о любви и счастье. Расскажу о следствии, которое я провел по демобилизации, — я перелистнул пару страниц и нашел свое самое простое и длинное дембельское стихотворение, в стиле что вижу, то пою.

Народ зашевелился.

И я начал читать строфы про скучающего дембеля, прошедшего огни и воды, закатывающего солнце вручную и вычерпывающего кружкой океан. Ожидающего встретить дома, по возвращению то, ради чего и были все его испытания... то, что он и сам плохо себе представлял, но ощущал, — что оно, ожидающее его дома, обязательно Есть — это раз, и два — оно если не великое, но, как минимум — не скучное. Возможно, трудное. Но достойное. О, оно не ждет его на блюдечке, его нужно добыть, пользуясь всеми дембельскими волшебными умениями — но он таки его добудет! Ему ничего не страшно! Не зря же он всему научился! Только оно, это, искомое, заветное — куда-то спряталось. И теперь уже непонятно — а есть ли оно вообще?

Дремлющий народ просыпался и потягивался. 

И вот проходит сей дембель, расставшийся с армией два года назад, по городу. Идет домой с тяжелой работы, где его обманули с зарплатой, а он в отместку украл из старого шкафа пустые канцелярские папки «Дело» — с паршивой овцы хоть шерсти клок! и спрятал их под свитером. Идет дембель, в поисках чего-то настоящего, ищет следы великолепия жизни, ради кого он претерпел танталовы муки. В поисках огромной хрустальной залы, освещенной миллионом свечей, где собрались в красивых одеждах лучшие люди, такие же как он, люди, заслужившие Бал! Где устраивают Триумфы! А навстречу лишь:

«беременная, нищий, алкоголик... Послушай, парень — ша! ужель, на бал, ИХ пригласишь, где чести не уронишь?! Где — не уронишь?! Что такое — честь? Наверно честь понятие такое, пока не уронил чего-то — есть... а эти все до срока уронили, мне не понять куда и почему, что двигали они, какие гири, какие солнца ставили, Луну, они какую ночью сняли с неба, чтоб так с собой убогим примерясь, жить на свободе — скучно, глупо, бренно!- а не шутя, крича или смеясь?!»

Настоящих людей нет, а ненастоящие устроили восточные базары на каждом тротуаре и кукуют банальщины. 

Хорошо, с людьми все понятно. Но может, пейзаж пригласить на бал? Но... и пейзаж не вызывает песен, не сносит в восхищении умы, коттеджей белокаменная плесень легла на задремавшие холмы...

Может, во мне что-то не то? — недоумевает солдат. Может, мир заколдовали, пока я защищал Родину? Может, мне нужно, уйти в запой, как тому «алконавту», не имеющему денег на заветную мечту — что «плюнет на скучнеющую местность, и силой мысли жажду утолит! Наполнит магией глазастую окрестность, и поместить в нее потом свой внешний вид?» Может, после запоя она вернется ко мне, моя мечта?

Я изображал все в лицах, пожимал плечами, гримасничал, интонировал, пытался показать поиски наивным дембелем обещанной ему вселенской любви на балу жизни Мои руки невольно сопровождали каждую фразу уверенным жестом. Честно говоря, в этот момент я чувствовал себя чемпионом по плаванию, которого держали пять лет на берегу, и вот, наконец-то дали нырнуть воду. Я был дембелем, я был самим собой, я реально жил этими недоумениями и надеждами!