Солома

— Что, профессор, всё книжечки свои читаешь?
— Да, бабушка, Дюма вот...
— Дюмааа... ну обувай галоши, Дюма, надо сходить кой-куда!

Смеркалось. Где-то час назад, а сейчас уже ночь на дворе, разве что звёзды ещё не высыпали.

— А куда мы, — спрашиваю, — ночь же на дворе?
— Ну раз ночь, а мы куда-то, но не на танцы, значит воровать.

Топаем по меже: справа наше картофельное поле, слева — соседа Цыцки. Впереди колхозный амбар, новенький, этого лета постройки с белым ещё шифером, но уже готовыми лазами в стенах, вроде незаметно прикрытыми листами железа.

— За зерном, что ли? — пытаюсь выяснить у бабушки рекогносцировку.
— На кой ляд нам то зерно, — своё ещё, с того года, куры не сожрали! Соломы надо пару тюков притащить, хлев пора почистить уже, пока морозы не начались.

А, ну это я знаю где! Километра два всего до поля, на котором мы с братвой деревенской из тюков этих крепости давеча сооружали.

До поля дошли молча и вглубь его крадёмся какими-то зигзагами.

— Бабушка, так вот же тюки, прямо с краю лежат!
— Абы что это лежит, а не солома. Нахер нам говно воровать, — говна нам и так дадут. Вот ты, вроде, умный, книжки всякие читаешь, а как жить будешь — ума не приложу! Вот ни на грамм в тебе нет смекалки, говорила я матери твоей, смотри, Зойка... о, вот это место!

Взваливаем на горбы по тюку и пыхтим обратно. Тонкие бечёвки, которыми перехвачен тюк, больно режут пальцы, солома неуютно щекочет шею.

— Надо же было перчатки взять, или варежки, — бурчу я недовольным шёпотом, — пальцы же режет!
— Совсем не отрежет, а в носу тебе колупаться и так сойдёт! Ишь ты, поглядите люди добрые, — и у нас в семье сионист нашёлся! И откудова только такая интеллигенция вылезла? Пальцы ему режет, а как молоко дуть, да творог жрать, так не режет!
— Пианист.
— Что?
— Пианист, а не сионист!
— Ну согласна, да! Не настолько мы везучие, чтоб сионист! Говорила я матери твоей, смотри, Зойка...
— Эбля! Стой кто идёт! Стоять, бляди! Стрелять буду!
— Да ёб жешь твою мать, сторож проспался! Бежим! — командует бабушка.

Не, ну бегать, это моё, — я ж биатлонист! Кидаю тюк соломы и только земля из-под копыт! Бабушка, слышу, пыхтит где-то сзади — старенькая, понятно, что отстаёт.

Врываемся во двор, дышу тяжело — нормально я сейчас, думаю, три км отбомбил, жаль, что физрук не видел!

Бабушка скидывает тюк соломы с плеч и смотрит на меня.
— А солома где?
— Солома?
— Ну.
— Дык это... выбросил. Ну чтоб бежать легче было.
— Не вспотел?
— Ну так.
— А чо, бабке на плечи не сел, чтоб вообще, с ветерком?
— Ну бабушка...
— Что бабушка?! Бабушка пошла воровать солому и принесла тюк соломы, а внук еёный, лось стоеросовый, получается, просто прогулялся по холодку, да? Чтоб спалось крепче?

— Что за шум? Когда драка начнётся? — через забор заглядывает Цыцка. За его спиной хихикают две его дочки.
— Да сторож, сука, на поле проснулся! И вот тебе минус тюк соломы!
— Софья, мы ему три литра первача сегодня закатили, он не мог проснуться, просто поссать видно встал, пошли, исправим сейчас несправедливость!

— Одного-то тюка, да, на хлев тебе не хватит, не дело это, — деловито рассуждал Цыцка, пыхтя самокруткой. Я шёл за ним и хмурился от вонючего дыма — что курил Цыцка в своих самокрутках не знал в деревне никто.

Немного посветлело — на небо начали высыпать звёзды.