Необычайное происшествие в Ватутинках. 7

Ну и еще, и тут я не скажу ничего нового: конечно же, по Неуставу боготворился Дом! Именно боготворился!
Ибо Неустав был нашим вероисповеданием, «гражданка» — Царством небесным, демобилизация — воскресением из мертвых. Прохожий на улице считался пророком, переодевание в рубашку и джинсы — ритуалом облачения в сакральные одежды. Само слово «гражданин» произносилось с трепетом. Оно было почетнее, чем «фазан» — отслуживший год, или «дед» — разменявший полтораху. К тому же Неустав, при внешней жестокости, защищал личность от надменного произвола «звездунов», и высшей его доблестью было отбыть номер в подмосковной армии не чувствуя, что ты в ней служил. Словно выезжал на два года в... сумасшедший дом, или народный цирк. Личность не страдала от тупой уставной зубрежки, чего так боятся интели, оправдывая себя за откос от службы. Наоборот, в чудных свирепых порядках личность — рождалась...
Ага! Слышу, слышу недовольный голос коллег: ну и? Зачем кичиться отличием «дедовщины» от Неустава? Ведь все одно и то же!
Допустим! Только скажите, ваша хваленая «дедовщина» вступала в схватку со «звездунами»? Вы устраивали голодовки? Отменяли заразу «землячества», когда массово стали призывать непросвещенных азиатов? (Да, забыл сказать: Приказ — Благая весть). Саботировали лицемерных военных прокуроров, ищущих любую зацепку, чтобы покарать не виновного, а того, кто им не понравился? Доводили Устав до абсурда? А наша часть доводила... Отчего и погибла два года спустя. И уже без нас. А в том приснопамятном девяностом наша волшебная Рота, словно золотая Византия, цвела, пахла и властвовала над нашими душами.
Вернемся к Фадею. Он казался человечком, составленным из спичек, засунутых в военную ха-бешку.. За продолговатое лицо и череп с черными гладкими волосами, втянутые щеки его стоило назвать Кощеем. Став старым, он показал себя совершенно не умеющим сдержать дурковатое нутро. Он без причины скандалил, грубил соплеменникам, истерил в строю и не делал различий между звездунами и спецами. Он воевал даже с самим старшиной! И еще возмущался, получая отказы в простых мелочах, вроде увольнительных. Сотоварищи дружелюбно внушали: «Ты же кидай звездунов по-тихому, а не напоказ. Ты же спецам не отвечай “ец”. Они знают морзянку». Какое! Фадей всюду лез на рожон, то и дело попадая впросак. Чего стоил случай, когда он пьяным пошел в штаб выяснять отношения с Кондомом. После этого и был услан на губу, чего в нашей части отродясь не случалось. Все знали, что служба идет по Неуставу, по Неуставу — но идет. Дембель неизбежен! А наверх следует «гнать Устав», чтобы начальство не беспокоилось. И нужно разграничивать эти две вещи в своих мозгах! Нужно соблюдать правила игры!
Рано или поздно, что солдаты, что звездуны правила всасывали и исполняли их на автомате. И служба шла, не беспокоя ни домашних, ни вышестоящих непредвиденными вывихами. Однако, Фадей положил себе стать исключением. Он видимо, чувствовал, что это его лебединая песня, и никогда больше в жизни он не сможет похвастаться ни удалью, ни властью, и выпендривался напоказ, чтобы получить нагоняй, а потом хвастался, болезненно ожидая одобрения. И им преувеличенно восхищались. А когда он бежал бахвалиться другим взводам, в нашем за своей спиной поднимался на смех.
И вот сегодня он засунул меня на смену.
Работы — нет.
Чего ждать?
Сказав на площадке: «Смена, стой», Волк не стал устраивать развода, а просто приказал разойтись. Солдаты резво рассыпались по асфальтированному пятаку под столбом с конусообразным плафоном фонаря, зажигая треугольные «козьи ножки», накачивались никотином перед спуском под землю и перебрехиваясь с ночной сменой, что с заспанными рожами торчали в окнах второго этажа. (На первом этаже располагались столовая, раздевалка и зиповые, второй этаж — боевые посты.) Они засасывали дым, словно набирая морозный воздух в запас — наверх ближайшие шесть часов до обеда подняться не придется.
А я со штатной сменой, не переодеваясь, поднялся на второй этаж, протопал в зал БП мимо жужжащих стен аппаратуры, сел к «Камышу», надел на голову дужку с телефонами, расписался в журнале, в 9-00, отстучал на датчике положенный сеанс, заполнил журнал. Снял телефоны, крутнулся на стуле. За спиной, позвякивая ложечками, чаевничали пожилые гражданские дедки, прихлебывая рыжую ароматную смесь из желтых блестящих подстаканников. Они позевывали и разворачивали простыни газет. Можно было попросить свободную полосу, и украдкой покайфовать, изучая интриги номенклатуры на съездах депутатов...
Поскучав минут пятнадцать, я впал в депрессию.
Досуг для молодого солдата вреден.. На досуге в голову, словно тараканы на хлеб, лезут ненужные мысли.
Дежурство на «Камыше» досуг предоставляло с избытком.
В Роте злоба вчерашнего дня не переходит в новые сутки. Банка, залет — дальше — выговор. Иногда — на повышенных тонах. Осознание ошибки. И все, завтра новые отжимания. Думаешь о доме и считаешь дни.
А на дежурстве времени полно и ум начинает мусолить вчерашнее. Ехидно указывает, что «выговор» в столовке прошел мимо нашего старичья и оно могло остаться неудовлетворенным. Потом разум констатирует, что я вместо героического подвига совершил откровенную дурь: нужно было спокойно подчиниться Швыре! Именно так дело представил Фадей. Через час после моего возвращения в казарму он вызвал меня в уборную на политбеседу. Да, да! Вызвал из расположения, где я сидел на табурете среди молчащих, осуждающих меня соплеменников, пошел впереди по линолеуму взлетки, красуясь перед расположениями взводов, широкими журавлиными шагами. Я, словно провинившаяся собачка, трусил следом. В узкой ротной уборной, в кафельном тамбуре с топчанами вдоль стен, он походил мимо дверей на очки, потом подошел к окну, побарабанил пальцами по подоконнику, и выпуская дым в чернеющую открытую створку, истребовал отчета.
Нужно сказать, что недавно мы подкатывали к Фадею, чтобы он объяснил, как жить на «бумажности» И любящий теории придурок повторял: теперь вы должны подчиняться только дедам! Птицы для вас никто!
И вот, лицо Фадея было темным от гнева. Он оттолкнулся задом от подоконника и угрожающе прошипел:
— Кошкин, что опять за х.. ня? Почему чуть какая банка, мы сразу знаем, что это ты? А?
— Антон, да в чем моя банка?
Мой натренированный тембр был жалостлив, как у безного нищего.
— Да ты дембеля кинул через хер!
— Я?!
— Че — не кинул?! А кто зал отказался убирать, когда тебе Тимоха приказал?!
— Мне Тимоха не приказывал! Швыра наехал, а я ему сказал как ты учил!
— Да ну! Я учил на старого руку подымать?!
— А кто нам говорил — если прогнетесь под птицу, будете до дембеля бобрами?!
Фадей замер на полуслове. 
Я воодушевился:
— Меня Тимоху прислали подменить. А тут Швыра закатывает на мойку и гонит, мол, иди и зал убирай. А там же одни засовцы! И что мне было делать? Ты же сам сказал — подчинишься птице, будешь до дембеля бобром!
— Ты Тимоху не кидал? — покосился Фадей, почесав затылок, — а че говорят, что ты его послал?
— Да Тимохи и рядом не стояло, был один Швыра! Я ж спросил, что будет если не пойду? Он сказал в душу получишь. Я тут же и сказал, как ты учил, только и всего.
— Бля, а ты не думал, что Олегу Тимоха разрешил тебя припрячь?!
— А чего Олег мне не сказал?
— А сам не мог у Тимохи спросить?
На топчане курило еще двое старых и, услышав фразу «спросить у Тимохи» они дружно хмыкнули. Тимоха слыл добрым малым. С его лица никогда не сходило выражение озабоченного астронома. По команде «равняйсь» он очень медленно поворачивал темно-русую голову, и казалось, что это не голова в очках, но Пулковская обсерватория поворачивает свои телескопы. И потому фраза «переспросить у Тимохи» по абсурдности соперничала только с советом узнать мнение у египетской пирамиды. Тимоха мог сказать что угодно. Он был не здесь.
А я подумал
«Может, мне и в роту еще надо было сбегать, спросить у тебя? » но вслух я произнес:
— А засовцы бы потом расхвастались, что радиста припахали, а он не пикнул! Вам бы понравилось?
Фадей подобрался. И вычитывал уже не так уверенно.
— Значит, Тимоха тебе не приказывал?
— Нет. Я отвечаю, он вообще был не в курсе.
— Конечно, кто ж мог подумать... — Фадей на секунду задумался, зло побарабанил пальцами.
«что ты меня послушаешь» — наверно хотел закончить Фадей, но прикусил язык. Я воодушевился и прижав ладонь к груди, с жаром воскликнул:
— И вообще, чтобы я своего деда послал — да как, Антон, такое может быть?
— Да заткнись ты, бл.. ь — озабоченно сказал Фадей, повел тощими плечами — Вечно вывернешься...
Потом важно, по павлиньи, далеко выставляя прямые ноги, вышел из уборной. Хлопнула дверь, оббитая желтой «вагонкой».
В общем, именно «потусторонность» Тимохина соблазнила ЗАСовцев сделать в моем лице всем радистом каверзу. И у меня не было выбора. Так или эдак — все равно получил бы.
Когда идет перестройка, ничего непонятно.

Словно выйдя из моих мыслей, в дверях, в зеленой подменке и тапках нарисовался недовольный Кощей. Он протелепался между шеренгами шкафов по ковру, подошел ко мне, нагнулся, сунул нос в журнал радиообмена. Крякнул довольно — сеансы по плану, без неожиданностей. 
— А у нас немцы ожили, — выпрямился и замолчал, барабаня пальцами по спинке стула. Я ждал продолжения, хотя все и так было понятно.
— Чего сидишь? На Бепе вали! — Фадей мотнул головой в сторону коридора.
Я расписался в журнале: «Ряд. Кошкин пост сдал. 9-38», встал из-за стола и последовал через зал в коридор с красной дорожкой, пустыми стенами и дверями боевых постов — обычных комнат с аппаратурой, столами, стульями и кондеями. Я шел на БП-14 по голому коридору, по красной ковровой дорожке, мимо дверных ниш на чужие посты, волоча за собой, словно бурлак, вереницу неприятных воспоминаний. С каждым шагом ноги становились все более ватными, воспоминания же радостно потирали руки, как бы в ожидании встречи с новым опытом. Возможно, самым ярким! Ибо после приказа, он будет самый впечатляющий! «Давай, давай нам собрата!» — вопили старые призраки.
И когда я стукнул «7к» в белое полотно двери, утопающее в глубокой нише, потом толкнув ее, и увидел взлетевшую над столом помятую узкую харю эндеера, у меня гора упала с плеч. Серега спал, меня не ждал, а теперь еще и пялился серыми заспанными глазами! 
— Кошкин, ты задачу ищешь?! Где стук, а?
— Он стучаль, ты проспаль, — донеслось из угла. Подперев рукой толстую, отливающую синевой щеку, за своей рацией скучал Одил. Свободной рукой он крутил на ящике черные кружки.
— Так меня Антон за себя прислал. — ответил я, — у него немцы проснулись...
— А-а, повелся череп! — подпрыгнул на месте Серега и выпрямился. Он разом проснулся. Глаза его заблестели. — Слышь, Одил, очко-то у Антохи сыграло конкретно, раз не допер что это мой сигнал, — заквохтал Гордей и повернул лицо ко мне, — А ты на «Камыше» был?
— Да.
— И Фадей за тебя сел?
— Ну да.
— Ха! А через «Камыш» «Кульбит» поедет!
— Ку-улбит?! — шало просвистел Одил. — министр оборо-уны?
— Миха, ты слышишь?
— Чего? — тихо поднял светлую голову Миха Казановский. Он тоже держал голову на руке, смотрел на маленькое черное табло с желтыми цифрами, елозил пальцами по кнопкам, балуясь набором и сбросом частот. Дрыхнуть один из всех решился только Серега. Но Гордей был идейный «спун» — он если не двигался, обязательно спал.
— С узла «Кульбит» поехал, а связь приказали качать с «Камыша» — мне Сюсю намекнул, — заговорщицки хихикнул Гордяков. Потом подмигнул мне, — Демьян, сеанс с «Замэком» удали.
— Удалить сеанс? — удивился я.
Сеансы — то есть записи о радиообмене — в журнале связи мы вели карандашом, и в случае ошибки, легко сводили ее стирашкой.
— Дэ, сотри, — зевнул Гордей, кивнув на пустой стол, где под черными таблетками с дужкой лежал разлинованный разворот тетради, подмигнул мне и упал за свой ящик, — А хочешь, иди помоги своему дедушке Фадею.
— Фадей наб-банкует на Кульбите, и смене зам-мечание запишут. — грустно подал голос Миха.
— Так что? — нахмурился Сергей и поднял голову. — Демьяна обратно послать?
— Не, — продребезжал за меня Казановский, заикаясь, — пусть с-секу л-лучше бдит.
— Ну да, — потер подбородок Серега. — А то и про «немца» придется рассказать... А, ладно.
И плюхнул голову на руки.
— Так мне чего — идти — нет? — уточнил я на всякий случай.
— Хочешь за «Кульбитом» вешаться — иди. — грустно сказал Мишка, вяло тыча приборную панель ящика.
— Не хочу.
— Тогда сиди, — сказал Миха, растянул рот в широком лошадином зевке, и упал на руки, подобно Сереге. Следом на стол рухнул и Одилжон Мансуралиевич. Воцарилась тишина.

Еще немного скучных, но совершенно необходимых данных. «Кульбит» — позывной подвижного узла министра обороны. Поезда, проще говоря. И проще повеситься, чем качать с ним связь. Тамошние радисты избалованы, и в эфире не стесняются обсцентных кодировок. Потому что у них на поезде нет радиоконтроля, который за каждый лишний знак выставляет претензии. Сам же состав то заезжает в низину, то в тоннель, сигнал теряется, и криптограмму приходится гонять по нескольку раз. А в крипте обычно не меньше пятидесяти групп, и в каждой пять знаков, а связь плохая, и что там за буква пищит через раз переспрашиваешь... Да что говорить. Смениться или просто встать во время сеанса нереально, обмены затягиваются на неопределенный срок. Сидишь, дуреешь в головных телефонах, и мараешь разлинованный бланк, с каждым исправлением понимая, что его забракует узкое окошко узловой приемки. И замечания за сеансы с поездом сыпались регулярно. Хотя мне два месяца назад и вышла «рвачка» — но это, скорее, было стечение обстоятельств. За «Кульбит» никто не хотел идти, и тогда в столовке нашли меня — специально срочно сняли с наряда и в засаленной подменке на персональной машине отвезли на центр, усадили за рацию — оператор на другом конце десять минут висел на кодировке «ждите», и все думали, что меня он просто замордует. На там попался одногодок, мы быстро нашли общий язык, я сообщил, что меня сдернули с наряда и попросил максимально затянуть сеанс. Лучше посидеть в теплом зале, чем ползать с тряпкой по кафельному залу. Партнер согласился. Естественно, пока мы друг с другом болтали, текст радиограммы не менялся. Высший смак передать все в теле радиограммы, не меняя текст! . Это особое искусство! Ведь дать хоть один знак мимо текста, да еще «Кульбиту» — чудовищная, страшная банка! Нарушение правил радиосвязи! Позор на узел! Но если замедлить скорость передачи на определенных знаках и переспросить в конце: «ок-вопрос-к», а тебе ответят «ок, 73» то....Но — тс-с-с!
Короче, я дал понять, что никуда не тороплюсь, и товарищ меня поддержал, я откосил от наряда, и мы ровно, не торопясь, даже элегантно передали друг другу наши задачи, я получил от собрата элитную кодировку «73», («Чистого эфира»! Аж с самого «Кульбита»!), за ней — письменную благодарность ДПНЦ, который тоже, естественно, слушал сеанс и зафиксировал благодарность с вельможного поезда, а по возвращению в роту благодушные деды, на которых вместе со сменой также упала монаршая милость, отпустили меня в видеосалон. Но это — редкое везение! А сегодня получалось, что Фадей сам сунул голову в петлю. Ну и фиг с ним, не я же его заставил.
Я сел на место Фадея, нашел химкарандаш, стирашку и вымарал в журнале корявые бледные строки, написанные панической рукой Скелета: «10-05, вызов Замэк», нацарапал вместо этого: «ряд. Фадеенков дежурство сдал 10-30, ряд. Кошкин дежурство принял 10-30». Расписался за обоих. Нацепил на голову «телефоны». На всякий случай освободил одно ухо, чтобы не пропустить вызов у дембелей. Варшавский Договор, конечно, распадается, но мало ли... 
А деды медузами растеклись по крышкам столов, устроили головы на ладошках и предались сладостной дремоте. Телефоны молчали. Ионосфера не отражала импульсов тридесятых царств, в эфире стояла первозданная тишина. Напугавший Фадея вызов не повторялся. Прямо напротив двери бодрствующей единицей возвышался рядовой Кошкин. Если в кабинет, пнув ногой дверь из белого шпона, вломится Сю-сю, первым он увидит меня и успокоится — кто-то есть на смене неспящий и профессиональный. Хотя Сюсю вычисляет правильно. Нельзя, чтобы мы проспали сигнал. Сигнал — голос из «кукушки». Так зовется маленький динамик в синей коробочке, стоящий в самом углу на столе, у массивного кондиционера. Синий ящичек непрерывно выдает надрывный, тоскующий звук. Я про него не сказал сразу, потому что мы к нему привыкли и совсем не замечаем. А он все время верещит: «Т-ту» — секунда — Т-ту«, секунда «Т-ту».. и так круглые сутки. Потом другие сутки, третьи... неделя, месяц.... пока не грянет Он, Тот, кого слышат во всех штабах Союза. Но наша задача услышать его первым, записать и скачками принести на пост ДПНЦ. Сигнал значит нечто ужасное. И выглядит это также ужасно. Сидишь, слушаешь украдкой музыку. Вдруг в углу вместо пищания «ту.... Ту...» две секунды «ту... ту».... — на весь боевой пост раздается механический бас: «Акация, акация, акация. Монолит. Семь четыре восемь одиннадцать двадцать. Сорок, шестьдесят, один, четырнадцать, восемь» И еще раз. «Акация, акация, акация. Монолит. Семь четыре восемь одиннадцать двадцать. Сорок, шестьдесят, один, четырнадцать, восемь». Все просыпаются в священном ужасе, словно в маленький ящик реально забрался басовитый мужик и с воплями хватают бумагу. Хрена с два что удается записать: офонарев от неожиданности, сигнал мы обычно перевирали. 
И сегодня «кукушка» пищала ровно и мирно. «ту-ту, ту-ту»
Я снял телефоны, прошелся туда-сюда вдоль столов — вытянул пластиковые черные «таблетки» из-под голов уснувшего старичья и поместил поближе к краю. Гордяков сомнамбулически поднял лицо, последил за моими манипуляциями и вновь плюхнул его на ладони.
Делать было нечего. Ни книжки, ни газеты. Спать? Спать нам в теории разрешалось. Хотя вчера бумажка Стеньковский из пятого взвода уснул перед телевизором. Так его старики разом подняли такой гвалт, что мне показалось, Стеню забьют табуретками. Но это ЗАСовцы, у них все не как у людей. Они даже птицу гнобят, пусть и бумажную. А у нас?
А у нас ты и старый, и не старый... Вроде и не гоняют, но регулярно подтрунивают. А для Фадея вообще ничего не изменилось. Я повертел головой. Ну, вот чем заняться? Рядом спят деды. В эфире — тихо...
Письмо написать? Пожалуй.
Когда непонятно, чем заняться, всегда можно взяться за письмо! И кропается оно на форменном бланке. Я выдвинул ящик стола, достал лист с заголовком «КРИПТОГРАММА» с черными звездочками и таблицей для записи групп, перевернул тыльной стороной, которая была девственно бела, и приготовился сочинять счастливую прозу о подмосковной службе. Дело, надо сказать, мучительное.
Но домашних лучше беречь. И потому нужно писать, что служба насыщена интересными событиями. Мы же не абы кто, а самый что ни на есть Генштаб, часть центрального подчинения! Служат здесь только после десятилетки, и набраны служивые, по большей части из славянских областей. В казарме регулярно бушуют споры о географии (например чей Днепр, вселенский или хохлятский), диспуты о литературе (куда заныкали «Иностранку», где напечатан ужастик «Челюсти»). доклады о новинках кинематографа (кто какую порнуху на гражданке смотрел). Пресытились элитной кормежкой (понятно). В своей «чайной», среди развалов деликатесов (консервы с капустой и хлеб), мы жалеем гражданку, где опустели полки магазинов. Счастье, одно слово.