Кулак любви

У волка ночь

У героя меч

За горами Волга

Холод за спиной....

Л. Федоров, «АукцЫон»

Чо, небось так и подумали, да? Именно, в тютельку? Как вам, чопорным ханжам, с детства прикованным к мысли, что волосатые ладони надо держать поверх одеяла, могло прийти такое в грешную тыковку? Не, не про то. Не тудой. Это другоэ. Хотя... Постойте, я не знаю, про что эти буквы, на самом деле, я только что смел их веником на совок и стою как дурак, в надежде что кто-то подскажет куда высыпать. Кучка свежих, дымящихся букв.

Шучу, это не так работает. Надо как в старину; вонзить два пальца в розетку, подождать... подождать пока улягутся помехи, белый шум: шшшшшшш... хррррр... шшшсписссссс... шшшш... полосы, волосы придут в гармонию друг с другом, проглоченный язык вернется на место и через некоторое время в эфире появится приглушенный, монотонный голос, с хрипотцой, ну типа такое:

«Мен Фо Ю ежедневно выходил на тренировки, как и все остальные монахи. Стояние на пальцах, выбивание пыли из тысячелетнего дуба, прыжки с шестом, без шеста, на винт, от винта, стойка на голове, бой с тенью на опережение, удары, удары, удары, отработка с партнером, групповые бои. Высокогорный воздух привычно разрывал легкие с шести утра до двенадцати дня. Скудный обед — тарелка риса с лепешкой, зеленый чай и вместо благодатного полуденного сна медитация на бамбуковом татами до трех. Потом опять спорт, плац, пот, и удары, удары до белых мух в глазах.

Иногда, когда он умирал до утра, ему казалось что он помнит все свои предыдущие жизни, на грани сна и смерти он вспоминал как был то женщиной, то мужчиной, братом, сестрой, то сыном, а то своим же отцом, перед его глазами вертелась карусель прошлых перерождений. Он наблюдал сцены со своим участием, от которых стыла кровь, было от чего сойти с ума, залиться слезами, сожалеть. Он все больше искренне не понимал, к чему это все, где начало, будет ли конец в колесе Сансары, как он попал туда и каков смысл в этой череде бесконечных страданий. Будда ответов не давал, а только улыбался своей вечной улыбкой, как бы говоря — попыхти-ка с мое, дружище, а там и сам все поймешь.

Но больше всего удручало другое. Он чувствовал, что главное ускользает, во всех своих воплощениях он не находил важной сути, той капли, без которой все рушилось как дом на песке.

Он никогда не испытывал любовь.

В серой ткани бегущих перед глазами образов и картин он не находил драгоценной шелковой нити, определяющей начало всего, орнамент, неощутимое нечто. Ему никто никогда не говорил что это, он и слова такого не знал, но по мере взросления, особенно ночами приходило смутное томление, розовый туман, он забирал с собой до утра, купал его, проникал во все его поры, Мен Фо Ю ясно ощущал что попадал в свой настоящий дом, где все родное, он видел лица и особенно выделялось одно. 

Женское.

Мен Фо Ю вырос в монастыре с пяти лет. Он не знал другой жизни, кроме как делать из своего тела и духа безжалостную стрелу. Ковать и закалять себя день за днем для чего-то большего, для великой битвы жизни. Воспитатели вкладывали в их тренировки древнюю философию неделания, действия ради бездействия, пустоты, ради понимания, что битвы никогда не будет, но ты должен быть к ней готов. Кодекс удэ предписывал им превратить себя в боевой остро отточенный меч, который никогда не должен быть вытащен из ножен.

Это противоречие не давало покоя Мен Фо Ю. Проходили годы, его тело крепло, его дух звенел как натянутая тетива лука, но все больше приходило непонимание происходящего. Женское лицо из снов каждую ночь задавало вопрос — жив ли ты вообще, Мен Фо Ю?

Однажды после отбоя, когда, как обычно для монаха, почти не оставалось сил отдать поклон Будде, в часах его терпения скатилась последняя песчинка.

Все.

Он подождал пока все уснули, прихватил сандалии, вышел на цыпочках во двор и одним прыжком перемахнул высокий каменный забор. У него было время отработать этот немыслимый номер. На той стороне из темноты на него смотрели горы провинции Хэнань, покрытые лесом. Он двинулся наугад, отдавшись зову тела. 

То спускаясь с горы, то поднимаясь вверх, он шел день за днем, ночевал в ветвях деревьев, питался тем, что находил по пути, ибо был неприхотлив. Вскоре стал замечать, и все больше, картины, непривычные взору монаха. Воин, идущий по пути истины, всегда начеку и отслеживает момент, когда сходит с ума. Видения, галлюцинации, бред — это не плод воображения или больного мозга, а конкретные вещи, которые становятся видны, когда под ударом аскезы или испытаний ума и духа рушатся щиты твоего мира и становятся видны другие миры. Сохраняя самообладание и дзэн, он спокойно наблюдал как от дерева к дереву с милой песенкой перебегает девочка в красной шапке и полосатых гетрах, делая вид, что собирает грибы, а за ней, неловко припадая на задних лапах, волочился волк с грязным оскалом, поразительно похожим на человеческую улыбку, где-то рядом дрались за вырытый носом из земли трюфель братья Гримм, а вон заяц, похабно закинув лапа на лапу, с бокалом белого Moutonne Chablis, звероподобные люди, звери с глазами людей, их голоса, сверлящие мозг, мир зазеркалья, ночной народ, обитатели страшных сказок пришли осветить ему путь, подлить масла в огонь. 

Он не скучал. Он не унывал. Он шел к цели, природа ее не имела для него никаких очертаний и смысла, был только зов.

Прошло несколько дней, ночей, а может недель, и он покорил очередную вершину горы.

На открытой поляне лицом на восток в позе лотоса сидела Тян Фо Ми. Птицы вили гнезда на ее плечах. Тысячелетний мох подползал к ее прекрасным точеным ножкам и уже укрывал их до щиколоток. Ее глаза были закрыты. Ее улыбка говорила о многом. Ее волосы хотелось потрогать, их цвет грел ему сердце. Не имея опыта общения с женщинами, он остановился в двух шагах и замер. Навалилось что-то такое, от чего его тело захотело убежать обратно в лес к чудовищам, а сердце рвалось сладко умереть в ее руках.

— Почему ты так долго? — спросила она, не открывая глаз и не меняя позы. — Я заждалась. Последние лет сто я уже стала терять терпение и поклялась, что когда наконец увижу тебя, то вначале выпущу пар. — Он не знал что ответить и молчал. Она поднялась, повернулась и посмотрела на него в упор. Этого было достаточно, чтобы у монаха подкосились ноги. Он упал на колени с открытым ртом.

— Встань, я преподам тебе кое-что, — сказала она, — в монастыре вас такому не обучали.

И действительно, она показала ему несколько довольно убедительных приемов неизвестной школы. В русской традиции эта техника носит название «пиз дю ляо» или «дао пи зды». Она открыла это ему потом, ну а пока потрясенный Мен Фо Ю летал по поляне как кукла, набитая опилками, с него слетели сандалии, его кости трещали, и он с досадой осознал, что все предыдущие годы упорных тренировок были напрасны, раз сейчас все выходило так печально.

Отмудохав его как следует, Тян поправила прическу и жестом пригласила сесть. Они уселись друг напротив друга в позе лотоса.

— Ты понял что-нибудь? — спросила она.

— Да, — сказал он, держась за почки и с трудом вправив выбитую челюсть, — я понял, что ты Тян Фо Ми. А я Мен Фо Ю.

— Ты мен фо ми, дарлинг, -сказала она, — а я тян фо ю.

— Я пришел к тебе, — сказал он, — ты звала?

— Я звала тебя очень давно. Странно, что ты пришел только сейчас.

— Я слышал голоса из снов. Там были разные. Мне запомнился один, он произнес: «У моей девочки есть одна маленькая штучка»... это не давало мне покоя.

— В том-то все и дело, что мне тоже не дает покоя эта штучка, зая, — улыбнулась она и у Мен Фо Ю сразу прошла вся боль. У него выпрямилась спина и выросли крылья. Мгновенно срослось сломанное ребро.

— Иди сюда... я покажу тебе ее. — Она потянула его за руку в заросли можевельника. Перед тем как скрыться в них, Тян повернулась к автору этих строк:

— А ты ведь опять высыпал свой бисер не так, да? Не смог? Опять не то и не туда, вокруг да около. Не парься. Не надо ничего.