Авiаторъ. Сочиненiе г-на Водолазкина
Поймал себя на желании приклеить еръ. Авiаторъ. Пруст где-то рядом покашливает. Тоже ведь в поисках утраченного времени.
С Прустом рядом прообраз попроще – Джек Финней, «Меж двух времён». Только формально наоборот – из прошлого в будущее. Но цель та же – донесение аромата былого.
Кропотливое собирание времени, фиксирование его по клочкам сродни охоте на бабочек. Попытка героя зацепиться, не исчезнуть, отсрочить, а может и вовсе отменить неминуемую крадущуюся по пятам смерть, сотворить из самого себя нетленный документ, исторический экспонат, с которым уже ничего нельзя поделать.
Продление существования эпистолярной самомумификацией и растворением себя в близких. Растворившись, обретаешь жизнь после смерти. Живёшь уже в них. Надо только, чтобы они точно также растворились в тебе, образовав с тобой единое целое. Применительно к родителям-детям дело вполне привычное, говорят ведь о матери «растворилась в ребёнке».
В компьютерном деле такое зовётся RAID-массивом. Смерть одного винчестера не означает потери данных. Избыточный массив независимых дисков — технология объединяет несколько дисков в один логический элемент. Ближний круг, как такой вот избыточный массив, объединённый в одного логического героя, всю книгу этот массив собирающего.
А ещё пушкинское: «Невидимо склоняясь и хладея, мы близимся к началу своему...». Герой вот тоже.
Всё бы ничего, если б не вызывающие сомнение детали, те самые клочки-бабочки. Неужто в дореволюционную бытность члены профессорской семьи, хозяева многокомнатной петербургской квартиры, ели и пили на кухне? Приучен к мысли, что питание на кухнях есть атрибут малогабаритной советской реальности. Или же студийной, импортной.
Учитывая, что первый патефон появился в мире в 1913 году, в Россию был привезён позже, вряд ли маленький мальчик дошкольного возраста, ровесник века, мог слышать звук именно патефонов в дачной Сиверской. Скорее уж граммофонов.
И так далее.
На обоснованности подозрений в исторической неряшливости, разумеется, не настаиваю, потому только лишь дотрагиваюсь до автора тихим своим сомнением.
Или откуда, скажем, это подзаборное «приболеть», впервые явленное на литературном подиуме кавалерами золотых сталинских звёзд Мусатовым и Бабаевским, в лексиконе мальчика из культурной петербургской семьи начала века, когда оно только в застойные, если не позже, годы и начало наполнять слободки? Ожегов в 1957 году точно его не знал даже в категории просторечий.
А молодой генерал Миллер, застреленный начлагом Соловков, судя по всему, то ли в начале, то ли в середине двадцатых годов, с чего он вдруг Миллер? Того Миллера в 1939-м на Лубянке расстреляли. Впрочем, мало ли в России Миллеров, тем более, генералов? И не сосчитаешь.
Зато лёгкость письма необыкновенная – вполне оправдывает название опуса. По горней кристальной выспренности есть в нём что-то от «Школы для дураков».
Роман о любви и возвращении со звёзд. Повествование вообще перекликается с традиционной жанровой фантастикой не единожды. Так стремительное угасание героя по достижении им будущего заставило всплыть и вовсе дикарское – «Фаэтов» Александра Казанцева со скоропостижно и несправедливо уходящей инопланетянкой.
Потому местами и не мог определить степени твёрдости обложки, особенно во второй части.
Вообще же книга эта, как воздушная, профессионально оркестрованная и бегло сыгранная пьеса без очевидных фальшивых нот: ладно скроена, крепко сшита – с тихим надрывом, но без угнетения читательского духа – на высокой поэтической ноте. Всё в ней на своём месте, оставляет если не дивное, то приятное послевкусие.
Светлая такая печалька.