Жертва лирики

Под выходной день, обмыв, как положено, получку, Петька Суховей возвращался с работы домой. На вид он был одного размера, что в длину, что в ширину, причём все эти габариты укладывались в полутора метрах., за что он и получил прозвище Пузырь.

Зато жена его, Тася, была наоборот плечистая, крепкая и на целую голову выше его. Пользуясь своим преимуществом в весовой категории, она частенько внушала мужу правила хорошего поведения с помощью правил кулачного боя. Такой вот получился семейный симбиоз. Детей у них не было, поэтому, считая данный факт уважительной причиной, Петя регулярно срывался в запой. В такие моменты он обязательно жаловался своему собеседнику: «А жизнь, брат, не сложилась! Во как!».

Уже сгустилась ночь, когда он лихо вырулил на улицу Базарянку. Слегка штормило и чтобы выглядеть трезвым, Петро старался попадать ногами в такт колебаниям почвы. Стояла чудесная весенняя пора; в тёплых сумерках плавал запах распустившихся почек и оттаявшей земли, Луна светила, как сумасшедшая, готовая сгореть до тла. Всё это в смеси с выпитым пивом и самогоном, породило в душе Петра весёлое настроение.

Ему вдруг показалось, что в данный конкретный момент жизнь сложилась и он ощутил необыкновенный подъём духа. Хотелось петь, рассказывать стихи и делать пируэты из балета «Лебединое озеро», и когда он, не вписавшись в поворот, лицом к лицу столкнулся с берёзой, слёзы умиления выступили у него на глазах. Потянуло на лирику и Петя, обняв берёзу, и припоминая строки из Есенина, заорал дурным фальцетом: «Как жену чужую обнимал бе-е-розку!»

Вообще Суховей петь не умел с детства, толи этому мешали пропорции тела, толи в процессе проектировании горла были допущены серьёзные нарушения, но тем не менее, от его пения создавалось такое впечатление, как будто коту прищемили хвост дверью. Однако подвыпив, он всякий раз пробовал вокал — вдруг получится. Вот и в этот раз Петя до предела напряг голосовые связки, но ввиду того, что из песни знал только одну строчку, он для верности повторил её раз восемь и убедившись, что до Шляпина ему далеко, отправился во свояси.

Утром Тася, работавшая телятницей, как обычно, чуть свет, отправилась к своим питомцам, где её встретили гигикавшие бабы.

— Ты в курсе, Тася, что твой Пузырь вчера отчубучил?

— Чего там ещё?

— Да он у нас ночью на всю улицу орал, что обнимал чужую жену.

— Иди ты!

— Да вот ей — Богу! Хвалился, вроде бы Розку!

— Сысоеву что ль?

— Ну ты сама соображай. Розка то у нас в селе всего одна.

— Ах, ты ж сучка драная! Нарожала троих от кого попало, а теперь ей мужика подавай! Ладно, разберёмся!

Вернувшись домой раньше обычного, она застала сонного Петра на кухне, решавшего: стоит ли бриться или отложить всё до бани.

Ласковым голосом она обратилась к супругу: — Ты, пьянь голубая, тебя где вчера носило?

— Нигде. Домой шёл, — отозвался супруг.

— А как же ты тогда, холера, попал на Базарянку?

— Так там же грязи меньше.

— А может потому, что там Розка живёт?

— Ну что ты мелешь! При чём тут Розка?

— Так чего же ты ходил хвастался по дворам, как ты Розку зажимал?

— Да никому я не хвастался, это я песню пел.

— Ишь ты, Дон Жуан засушенный! Дома значит тебя в постель арканом не затащишь, а там ты песни поёшь?

— Не верно ты всё, Тася, поняла. Это же лирика, это были стихи, — оправдывался муж.

— То были стихи, а это вот тебе проза, — оборвала его жена и так врезала ему под левый глаз, что у Пети клацнула челюсть, точно у промахнувшегося в атаке крокодила.

Стойко перенеся очередной удар судьбы, Пузырь почувствовал неодолимое желание залить своё горе чем-нибудь мутным и отправился туда, где всегда можно было найти любимый народный напиток. Он уже подходил к заветной точке, пробираясь тайными тропами, когда в переулке ему преградила дорогу грозная фигура Розки. Была она баба крупная, мясистая и конопатая — мать одиночка.

Навесив над ним свой монументальный бюст, достойный резца Церетели, Розка ехидно спросила:

— Ну что теперь скажешь, Пузырь?

— А что говорить-то Роза? — растерялся тот.

— А что ты вчера про меня плёл? Чего ты горло драл что меня обжимал? У нас разве что было?

— Да зачем нам это, Роза, у меня же жена, — вставил слово Пузырь.

— У тебя жена, а у меня дети! — перебила его Розка, всё больше распаляясь. — Зачем мне эта реклама? Что ты меня славишь по всему селу! Да ты пришёл бы тихонько вечером, я бы, может, и слова не сказала. Чего ты ревел как бык недоеный: я Розку зажимал!!

— Роза... Роза... Роза... — безнадёжно пытался вклиниться в разговор обвиняемый.

— Что Роза? Что Роза? Я уже сорок лет Роза!

Она посмотрела на синяк под глазом у Пузыря и ей даже стало его немножко жаль, но она уже не могла остановиться — процесс принял необратимый характер.

— Зажимальщик хренов! — продолжала она начатое. — Ты вспомни-то когда в последний раз зажимал! При социализме?

Он хотел назвать точную дату, но забыл какой сейчас месяц и забормотал скороговоркой:

— Меня не верно поняли, Роза. Это же Есенин сказал, это лирика... Не верно меня поняли...

— Кому надо было все поняли, не дураки! — перебила она и решив, что слов сказано достаточно и пора ставить точку, звезданула его с левой под правый глаз, в свободное от синяка место, натренированной рукой доярки передовицы.

Петя опять как-то особенно чётко почувствовал, что в данный конкретный момент, жизнь явно не сложилась, но не желая получить этому подтверждение, лихо перемахнул через низенький заборчик.

— А Есенину своему передай, что с ним я поговорю тоже, — с удовольствием крикнула ему вдогонку мать-одиночка.

В понедельник Пузырь шёл на работу, низко опустив голову и, надвинув кепку до бровей. Синяки, поставленные под оба глаза нежными женскими руками, расплылись симметричными чёрными кругами. Толстый и неуклюжий, теперь он стал похож на китайскую панду, сбежавшую из зоопарка.

— О-о, как ты загримировался! — свистнул бригадир.

— Бабы зверствуют. Лирику не понимают, — огрызнулся Петя.

— За что и от кого?

— Который слева — за Розку, а который справа — от Розки, — сухо ответил Петя и печально подумал: поскольку жизнь всё же не сложилась, то надо с горя взять пару флаконов, чтобы к обеду хоть немного поправить ситуацию.