Петровы в гриппе и вокруг него. Алексей Сальников

Умирает человек. Его встречает апостол Петр.
— Простите, что беспокою, но у меня есть к вам один вопрос, — обращается усопший к апостолу. 
— Слушаю вас.
— Скажите, в чем был смысл моей жизни?
— Вам правда нужно это знать?
— Очень.
— Помните, в 1973 году вы ехали в поезде Москва-Краснодар?
— Э-э.. ну..
— Еще познакомились в купе с попутчиками.
— Наверное..
— И пошли вместе в вагон-ресторан
— Да..
— А за соседним столиком сидела дама.
— Возможно...
— И она попросила вас передать ей соль. 
— Вспомнил: я действительно передал ей соль.
— Ну вот...

Анекдот

Вязкий, умело выписанный, но именно вязкий, утомительно вязкий поток иронического сознания, будто с трудом идёшь по кисельному болоту, с характерным чавкающим звуком вызволяя ногу из липкой жижи, чтобы вновь опустить её для очередного шага. А потом опять вызволять. Силы тают быстро. Боже, как я тут оказался? Скорее б выйти и не быть навсегда всосанным неодолимой и неутолимой трясиной.

Прям Пруст какой-то, простите за выражение. Нет, ничего не хочу сказать, исполнено мастерски, выпукло, образно, где угодно возьми, да вот хоть: «После еды Петрова, нагретого чаем, начали собирать на улицу». Одна только беда, особенно поначалу, пока не всосало, — перебор. Мастер же читательской усталости явно не замечает. Невдомёк ему, что хоть и хороша приправа к обеду, жрать её ложками может далеко не каждый. 
Но потом то ли привыкаешь, расслабляешься и начинаешь получать удовольствие, то ли в самой трясине что-то качественно меняется в лучшую сторону, то ли желание узнать, к чему всё это, заставляет с какого-то момента забыть от вязкости продвижения.

С другой стороны, ни о чём доселе не подозревавший читатель со всей наглядностью убеждается, что в реальности запросто можно увязнуть, как это случается с героями повествования, которые только тем и занимаются, что бесповоротно застревают, даже тонут в липкой мелочной ткани бытия. 

По ходу дела замечаешь, что почти каждая из сцепленных романом историй имеет если не свою ирреальную концовку, то спасительное ирреальное послевкусие. Случайный собутыльник оказывается вдруг богом Аидом, профкомовская снегурочка ледяной и пр. 

Такое неожиданное прикосновение вышнего к бескрайней топи дольнего постылого, так что горний ангелов полёт становится хоть и ненадолго, но слышен, всякий раз приводит сонного читателя в чувство. 

Потом, на коде, когда ребус сотканных из мельчайших бытовых подробностей всех сюжетных линий вроде бы складывается в единое целое, но именно «вроде бы», неуверенно и не очень внятно, и читатель остаётся в лёгком замешательстве, ибо смысловые направляющие намеренно не прописаны, лишь намечены и не завершены — короче говоря, когда автор соблазняет повторным прочтением с обращением внимания на пропущенные мелочи, намеренно рассыпанные им по периметру и слегка припорошённые землицей, чтоб не отсвечивали, понимаешь, что участвовать в разгадывании головоломки нет уже ни желания, ни сил. 

Понимаешь также, что персонажи, за которыми неотрывно следим на протяжении всего романа, примечательны лишь тем, что по чистой случайности, сами того не ведая, причастны к активности сущности высшего порядка, проворачивающей какие-то свои, не доступные пониманию смертных дела. 

Смертные же, как в стоппардовской пьесе «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», слышат только отголоски чего-то большего, настоящего истинного представления, о содержании которого не в состоянии даже помыслить. Сполохи далёкой грозы. 
Быть может, чувствуют спинным мозгом, что где-то громыхает по-настоящему, за стенкой Гамлет убивает Лаэрта, но, увлечённые своими мышиными заботами, так и не узнают об этом до самой смерти. 

А ещё повествование чем-то «Хромую судьбу» напомнило со специально не продолженными сюжетными линиями, любой из которых хватило бы на целый роман. 

Кстати, почти каждая из глав может смотреться самостоятельной повестью, не требующей ничего помимо. Особенно шестая, жалко даже, что романом её обездвижили. 

В романе же всё искал сверхзадачу. Извёлся. Неужто всё ради того, чтобы проницательный читатель связал все ниточки воедино и догадался, что Петрова-жена — дочь, а Петров-сын — внук Повелителя Мух? А всё вместе, типа, детство Омена. Совсем ведь тухло, согласитесь.
Быть может, сверхзадача только лишь в том, что агностик-сочинитель даёт публике пощупать вещь в себе? Вышнее дыхание демиургов. Дескать, суслика видишь? — Нет — И я нет, а он есть. 

А пишет он ладно, бесподобно, ни на кого не похоже, недаром филолог, но всё равно, хоть кол на голове теши, «достигнуть», а не «достичь», что ж за напасть-то такая повальная?