Ярких листьев мишура
Боль терзала его бесконечно долго, и когда подумалось, что терпеть её уже нет никаких сил, мир померк.
Первое ощущение, которое он осознал, — это то, что боль отступила. Второе ощущение... его не было. Ничего не было. Ни света, ни опоры. Одновременно с этим не было и ощущения парения.
Он осторожно развёл руки, подвигал ногами. Ничего не изменилось. Попытался крикнуть, но не услышал собственного голоса — звук будто завяз, не сумев распространиться, оформиться. Тогда он закрыл глаза. Так показалось правильным, ведь разглядеть что-либо всё равно не удавалось. Странное ощущение покоя почти накрыло его. Почти, потому что где-то на отголоске сознания билась мысль: «Что дальше?»
Время не ощущалось. Могло пройти пять минут или час — он не понимал. Внутренний хронометр, обычно отстукивающий пульсом в висках, молчал. Странно, но и стука сердца тоже не было. Он ухватил себя за запястье, сжал. Ничего. Взъерошил волосы, растёр лицо, задержал ладони на горле, с силой выталкивая из себя воздух. И вновь безуспешно — выдоха не получилось. Впрочем, как и вдоха.
«Я умер?» — такое простое объяснение вызвало усмешку. Вероятнее всего, это действие обезболивающего. Ему же обещали лекарство, которое поможет с реабилитацией. Отсюда и странные сны... Надо подождать. Потерпеть. Хотя чего уж тут терпеть, если всё болезненное, мучительное исчезло разом? И сам себе ответил: «Потерпеть неопределённость. Скоро приду в себя, мне скажут, как идёт восстановление, а затем, через несколько дней, я поеду домой...» Успокоившись, он облегчённо обмяк и провалился в беспамятство.
В очередной раз в сознание его вернул треск, словно кто-то настраивал радио, но ловил лишь помехи. Сначала он обрадовался, что слышит хоть какой-то звук. Но помехи то затихали, то нарастали, и всё никак не заканчивались. Не выдержав, он прижал уши ладонями. Бесполезно — звук рождался в голове. Чем дольше он слышал треск, тем сильнее нервничал. Вспомнил, как хреново было от боли, и решил, что радиопомехи как-нибудь переживёт. Переживёт... Ой ли?
И тут наступила тишина. Знакомый голос разрушил её, пришёл на смену настройке волны, возвращая собой боль, но не физическую, а ту, от которой хочется выть и орать одновременно:
— Ты всё-таки меня бросил. Ты же обещал. Обещал... — слова зашелестели и осыпались мёртвыми листьями.
«Я с тобой!» — захотел возразить он, но не смог. Словно настроился только приёмник, а ретранслятор так и не заработал.
Неожиданно лопатками он упёрся во что-то твёрдое. Завёл руки, ощупал. Без сомнений — там, где недавно простиралась пустота, появилась кирпичная кладка. Он помедлил, решаясь, а затем с силой оттолкнулся от шероховатой поверхности. И через несколько мгновений чуть не расшиб лоб о противоположную стену. Блуждая в темноте, цепляясь за кирпичи, добрался до угла. Перпендикулярно располагалась ещё одна стена. Проверяя внезапную догадку, переместился выше и уткнулся макушкой в преграду. Спустился — почувствовал под ногами пол. Продвигаясь, ощупал периметр. Без сомнения, вокруг него возникла кирпичная коробка. Темнота словно пружинила от стен — как он ни напрягал взгляд, рассмотреть ничего не удалось. Собственных шагов слышно не было. Он сполз по стенке, сел на пол и снова закрыл бесполезные глаза. Отсутствие звуков угнетало.
«Я же слышал её голос. Я точно знаю, что это её голос. Почему же бросил? Что произошло?» — он почти утвердился в мысли, что именно с ним произошло. Но упрямо гнал её от себя.
Снова раздался треск, а через него пробился другой голос. Сильный, мужской.
— Как же так? Как же теперь, а?..
В горле образовался комок, который помешал бы дыханию, если б только оно требовалось.
«Я здесь! Я всё ещё здесь!» — слова рвались наружу, но увязали во мраке. И вдруг тьма рассеялась. С потолка свесился шнур с патроном, в котором помигала, а затем разгорелась тусклая лампочка. Увиденное соответствовало тому, что он старательно ощупывал — пространство вокруг обрамляли голые кирпичные стены, на полу и потолке серел бетон. Он бездумно прошёл в центр коробки, задев лампочку головой, опустился на корточки, а потом и вовсе лёг, подтянув колени к груди, мысленно скуля. Никакого неудобства или холода он не испытывал, боль тоже, казалось, отступила насовсем. Вместо неё просочилась, заполонила каждую клетку глухая тоска.
Очередной голос отвлёк его от воспоминаний о детстве.
— Друг, я не верю. Не знаю, что сказать. Да я ж с тобой столько всего... Эх!
Такая горечь была в этих словах, что он почувствовал её сам, вскочил и замер. Окружение вновь менялось — кирпичная кладка размывалась, выглаживалась... Стены стали светлее, их покрыл ровный слой штукатурки. Он провёл по стене рукой, ненадолго задумался. И принялся ждать прислушиваясь.
Ожидание оправдалось, этот голос был женским и тоже хорошо знакомым. Слова перемежались всхлипываниями, от которых защемило там, где раньше билось сердце:
— Я буду тебя помнить, обещаю.
«Хватит со мной прощаться! Я не хочу, не готов!» — в спину толкнул порыв ветра. Он обернулся — по центру стены проявилось окно. Вспучилось из-под штукатурки, хлопнуло створками, забликовало стеклом. Не веря в удачу, он кинулся к окну, повернул ручку, подёргал. Рама не поддалась. Со всей дури двинул по центру створки кулаком и отпрянул — по ту сторону предостерегающе заклубилась потревоженная тьма. Отошёл, сел напротив, глядя как лампочка отражается в стёклах. Ожидание потянулось вновь.
Следующим в его заточение ворвался голос молодого мужчины. Тот явно нервничал, но впечатывал каждое слово:
— Потерял. Настоящего. Друга. Язвительного. Доброго. Весёлого.
«Ой, да иди ты!» — а сам наблюдал за метаморфозами. Голая лампочка обзавелась плафоном, под зад протиснулся ламинат, стены покрылись старомодными вензелями.
«И что это? Последняя Тагильская мода? Да я сдохну от таких изысков».
Сверху на обои шлёпнулся плакат с Эйнштейном, показывающим язык.
«Спасибо, что не Тилль с бантиками».
Эйнштейн моргнул, обиженно прикусил язык и уступил место Линдеманну.
«Ах ты ж поросёнок!» — на душе потеплело. В принципе, теперь он ждал только одного голоса. Пожилой женщины. Ждал, и одновременно боялся, хотел уберечь, хоть и не знал, как.
Но следом явилась тишина. Не такая как до этого, другая. Не было в ней ни помех, ни голоса. Он чувствовал это молчание. Злился. «Неужели ты не нашла ни одного доброго слова?!» Вместе с единственным всхлипом от мрака за окном отделился комок, просочился сквозь стеклянную преграду, мохнато осел в углу. Комок смешно отряхнулся, покосолапил в его сторону, а затем раззявил розовый рот:
— Мяу! — вместе с этим наглым мявком вернулись привычные звуки.
В ушах зашумело и он смог выдавить из себя банальное:
— Кыс-кыс...
«Кыса» докосолапил, оккупировал ладонь и замурчал, как настоящий мощный котяра.
— И на том спасибо! Слышишь?
Ответом было молчание.
Он огляделся.
— Конура для человека и кота. Эй вы, диван занести не желаете?
Желающих не оказалось. Мысленно плюнув, он вновь прислонился к стене и задремал.
Проснулся он от того, что котёнок мусолил его большой палец.
— Ты, наверное, жрать хочешь, да? Потерпи. Сообщат на работу, тогда получим китикет и обстановку. Надеюсь.
Время шло, надежды таяли. Мгла за окном не рассеивалась, плафон под потолком усердно давал свет. Котёнок сначала жаловался, потом заснул, на этот раз на коленях. Тишина напрягала. Ничего не выждав, он заснул тоже.
Проснулся он от гомона:
— Прекрасный специалист...
— Ответственный сотрудник...
— Замечательный человек...
С каждой фразой в комнате поэтапно появлялись письменный стол, офисный стул, кактус в горшке, монитор...
— Китикет, алло! Ну, вспомните — я любил животных! — и едва увернулся от стеллажа с проектной документацией. — Новогодний корпоратив, там была заливная рыба. Ну хоть кто-нибудь!
— Безотказный коллега...
Рядом с Линдеманном повис календарь с графиком отпусков. Гомон прекратился. Он подошёл, глянул на календарь и чертыхнулся — его отпуск опять запланировали на ноябрь.
— А вот хрен вам! У меня теперь отпуск постоянный!
На столе раздался хруст. Чёрный комок, придерживая лапами цветочный горшок, обжирал кактус. Он было захотел отобрать, спасти от колючек, но остановился — с каждым чавком кот прибавлял в размерах. Понаблюдав за набором массы и пушистости, он плюхнулся в кресло, приглашающе шлёпнул по коленям — и здоровенная животина не заставила себя ждать. Скакнула, потопталась, увалилась на бок и стала вылизывать лапы.
— Ты только пистолет не делай, а то пойдёшь на пол.
Кот опустил начавшую задираться заднюю лапу, укоризненно посмотрел на него и устроился поуютнее. Наступила тишина.
Покачиваясь в кресле, он гадал, услышит ли ещё кого-нибудь...
Следующая лавина голосов настигла его неожиданно.
— Жаль, очень жаль... — на стол приземлилась кофеварка.
— Лучший блогер... — ноги укутал фирменный плед со значком писчего пера.
— Будет крепко его не хватать...
— Плохая новость.
— Свой по духу и по юмору...
С каждым обрывком фразы у стены напротив окна начал материализоваться диван, заполнился подушками. На пол лёг ковёр. На мониторе возник плейер, из встроенных колонок донеслось: «Последняя осень...»
Голоса всё не затихали. Главного, родного голоса среди них не было.
Когда наступила тишина, он поймал себя на мысли, что очень устал. Осмотрел своё пристанище, ничего съестного для сгустка тьмы не нашёл. Почесал кота за ухом и растянулся на диване. Похоже, на этом всё. Единственное окно, которое не открыть, четыре стены. Как скоро он начнёт на эти стены лезть?
Время продолжало отсутствовать. Кот ловил свой хвост. Он сам слонялся от стены к стене, дёргал оконную раму, качался в кресле. И в какой-то момент замер.
Это был шёпот. Едва уловимый. Но он услышал, узнал, разобрал:
— Я отпускаю тебя, сынок. Обрети покой.
Он зарычал от бессилия, пнул стену — по ней пробежала трещина, а затем возник проём и распахнулась дверь. Что-то толкнулось под ноги — безымянная чёрная зверюга рванула в осень, поднимая вокруг себя локальные вихри из листвы. Он вышел следом, зябко потёр ладони. Распрямил плечи и наконец вдохнул полной грудью прохладный воздух. Оглянулся — с улицы через окно светило солнце, золотя квадрат на ковре.
На крыльце раздался мявк. Кот принёс задушенную мышь.
— Спасибо, друг, я воздержусь. Жуй этот деликатес сам.
За рощицей неподалёку виднелось озеро. Осталось придумать, из чего смастерить удочку.