Несекреты

Шов между конструкциями-сегментами, рассекавший поле замысловатой дугой, почти затянулся: Краеземье со времён освоения целины здорово приросло землями. Теперь-то уж новенькие пахотные грунты укладывали верстах в ста отсюда.

И всё же даже на затянувшемся шве удобно и особенно уютно было трескать нехитрый, зато обильный обед. Захар и не скрывал удовольствия, работая ложкой и сверкая хитрым глазом на Нолу-Нолечку, прозванную так ещё в первом классе за забавную привычку называть буквы и цифры ласково, словно пушистых жёлтых цыплят.

Нолечка дождалась, пока с обедом разделаются, сложила посуду в плетёную цветастую корзинку, неодобрительно поглядела на Захара и отвернулась. Даже в августовскую жару, под блестящим загаром, веснушки горели на округлых девичьих щеках и крепких предплечьях. Пальцы Захаровы машинально погладили лоснящуюся ручку на дверце машины. Учёба, далёкий шумный город не страшили парня так, как возможность не видеть чьих-то тут веснушек долгие недели, месяцы, а то и годы... да и куда ещё попадёшь по распределению, опять же?

— Чего я там не видал? — повторил Захар твёрже, степенно протирая ладони полотенцем. — А работы, как ты говоришь, Нола, так её и здесь по горлышко. Почитай до полуночи не ложимся, с поля носу не кажем...

— Знаю я это! Знаю. Просто...

Нолечка взволнованно махнула рукою, подхватила корзинку и побежала, скача по бугристой стерне, к накалившемуся на солнышке «уазику». Семён Якович бибикнул ещё разок, перегнулся, открывая боковую дверцу, Марылька и Берка загалдели, хохоча и подначивая. Захар проводил Нолечку взглядом, недоумевая: вот ведь и поел, кажется, досыта; а глаза, прилепившиеся к сильной стройной спине в нехитром платьице, — ну голодные же преголодные!

Кабина встретила ворчанием климатёшины, включился и замерцал кругластый штурман на панели. Левитановским голосом напомнил, что до конца обеденного перерыва остаётся семь минут, рекомендованных по ГОСТу как оптимальный роздых для грузовика. Ну и шут с ними, решил Захар, нервно постукивая пальцами по баранке. Ну и шут с ними.

Нет, Нолечка где-то даже и права: кто бы помешал парню, прошедшему ассирийскую — три года! три года десантуры! — поступать на оператора, да и кто бы запретил... Только какой же это путь? Тут, в машине, на дорогах и даже вне таковых, чувствуешь себя на месте. Чувствуешь себя полезным, нужным.

Делаешь что-то. И делаешь сам.

Мимо огромным ало-оранжевым бугром проплыл автоматизированный комбайн. Коротко взвизгнув, штурман грузовика обменялся сигналами с автопилотом колосса — и двигатель привычно зарычал. Захар ухмыльнулся, провернул ключ, переключил пару рычагов, а затем откинулся на спинку сиденья, поддаваясь бешеному ритму страды. Пусть этот ритм задавал здоровенный механизм, но без путного водителя, по чести говоря, пока не обходилось. В зеркале заднего обзора хорошо были видны кружившие над стернёй потревоженные аисты, то и дело сбивавшиеся повторять очертания краёв сросшихся уже конструкций.

— Чего я там не видал? — повторил он ещё раз.

 

— Курвин кот, — сокрушённо повторяла Лукинична, приставив ладонь козырьком ко лбу и вглядываясь в кроны. Кто-то там шарился, в кронах, весьма шумно и неаккуратно. Время от времени сыпалась вниз листва, а то и мелкие веточки. Славки и горихвостки подняли гвалт, однако спугнуть и прогнать чужака не умели.

Вытирая колючим полотенцем голову, Захар прошёлся по двору, отпихивая ногами назойливых пеструшек. Перескочив низенькую садовую калитку, он остановился подле Лукиничны. Поскрёб щетину и, наклонив голову, уточнил:

— А это там кто?

— Ах ты! — так и взвилась Дарья Лукинична, сверкая глазами из-под круглых старомодных очков. — Ах ты ж! Твой же это! Робок-то твой!

Захар удивлённо присмотрелся, и впрямь различая уже мелькающую среди ветвей ажурную конструкцию смастерённой модели самоходного домашнего помощника. Каким дивом шагающий робот-уборщик оказался в саду, он бы затруднился даже представить.

— Что он на деревьях-то делает? — пряча улыбку, изумился Захар, пока робот, ловко шнырнув вдоль толстой ветки, перебрался на соседнюю яблоню. Непонятным оставалось одно: как он до сих пор не сверзился? Ибо аккурат в момент прыжка стало отчётливо видно, что Робок гружён и даже перегружен яблоками.

— Яблоки тырит, гад! — горестно вскрикнула Лукинична. — Чаво же ишшо?

— На кой они ему... — Захар медленным шагом направился к Робку, очевидно, и впрямь занимавшемуся жадным и неразборчивым мародёрством.

— Сдались вон, — сообщила Лукинична, опасливо следуя за внучатым племянником. — Ишь как лупить!

Робок приостановился, высунув срезанную наискось рожицу с приёмниками сигналов и сенсорами среды. Потом подозрительно вздрогнул и скрылся в густой листве.

— Вы же его включали? — спросил Захар, нехорошо щурясь вслед беглецу. — Вёл он себя нормально?

— Да по-скотски вёл! — уперла руки в боки Лукинична. — Включила, как ты и учил, сказала, шо, мол, введу команд каких... Так он, не то, что вон утюг или машинка-постирушка! всю избу пропылесосил цельных два раза, ещё и полы вымыл. Мало того, что я чуть не навернулась на мокром-то полу, так ещё и под ногами вертелся, мешал тесто месить...

— Ага, — прикусил губу Захар. — Ага... Мешал, стало быть. А чего ж не выключили?

— Дак не дался! Я уж его и так, и так, и милай, говорю, и, говорю, передохни, нито батарейка сдохнеть, а он ни в какую! Бегить прочь, а потом возвертается... Ну, я его в сад и того...

— Робок! — позвал Захар, из последних сил держась, чтоб не расхохотаться в голос. — А Робок! Ввод команд ветка инженер.

Шум в кроне утих.

— Спускайся, Робок. Спускайся сюда. Давай.

Робот аккуратно скользнул по стволу, пару раз едва не обрушившись вниз: многофункциональные подии не очень-то справлялись со многократно возросшей нагрузкой.

На земле робот встал как вкопанный, пошатываясь и довольно урча. Прикинув на глазок, Захар решил, что ведра три модель набрала как миленькая.

— Ну хорошо, — задумчиво сказал вслух. — Яблоки будь так добр сложить в пустой ящик возле крылечка... А потом... — он задорно подмигнул Лукиничне. — А потом продолжай сбор.

 

Состав, несущийся вдоль громадной пыльной равнины, собранной в незапамятные уже времена, — состав этот ничем не напоминал привычные и надёжные тепловозы. Гигантская машина волокла платформу с закреплёнными на ней цепями плитой. Плита, умещающая целую городскую площадь с высотными зданиями вокруг, величаво плыла через выгоревшее небо Месопотамии, удерживаемая в воздухе транспортными дирижаблями и конвертопланами.

Захар стоял в дозоре на корме мощного атомовоза-тягача. Инструктаж, полученный перед поездкой, не был закомелист: перевозка сохраняется в глубочайшей тайне, посему личные браслеты сдать вообще... так, в качестве дополнительной гарантии секретности. Ну, а неувязки в дороге — что ж. Таких, которые можно было бы разрешить своими силами или даже привлекая личный состав и парк техники базы, возникнуть не могло. Остальные... остальные не должны были возникать.

Для этого-то с составом шло сопровождение.

Однако невозможное случается гораздо чаще, чем думается. И Захар почувствовал, как усиливается характерное раскачивание тягача, а лишь потом, подобравшись к левому борту и взглянув на равнину, увидел, что поезд стремительно нагоняют поджарые вездеходы, набитые ребятками в песочном камуфляже.

— Вот дьявол, — сказал Захар, уставившись на запястье с белой незагоревшей полосой на месте браслета, и поезд качнулся особенно сильно...

— Да что за печаль?! — рявкнуло над ухом из громкой связи голосом Лукиничны. — Вона как устал-то! Не добудимся!

— Воды надо, мать, — сухо и деловито предложили мужским голосом. — Ледяной, например.

— Вона колодец, в пяти шагах от калитки, — устало созналась Лукинична. — Ведро, опять же...

— Вижу уж. Счас.

Захар открыл глаза с ощущением, что веки приходится разрывать вручную.

— К лешему... — проскрипел он. — К лешему воду! Что случилось?

— Беда, — доложила Лукинична, и тут же сдвинулась куда-то в сторону. На Захара глянул небритый, со ввалившимися глазами агроном Сельджукович.

— Конструкция у нас... Конструкция застопорилась. Надо бы туда проехать!

Одолевая ощущение, что сон каким-то хитрым образом не то сбывается (тьфу-тьфу-тьфу), не то запустил щупальца в явь, Захар сам пробежался до колодца, плеснул стылой, жгучей после тёплой-то постели водички и вернулся уже другим — собранным, настороженным, внимательным.

— Что вы предлагаете? Машина без штурмана — даже не полмашины, а штурман без путевки не пойдёт.

— Браслет посмотри, Захар Кононович, — хмыкнул агроном. — А уж потом жить учи.

Захар вскинул руку с браслетом, действительно неярко отсвечивавшим экранчиком. Навёл на стену, подобрал фокус, бегло пролистал путевой лист и приказ, в детали не вдающийся вовсе.

— Темня-я-ят, — проворчал, надевая рубашку и натягивая сапоги. Картуз, запылившийся после вчерашних подвигов на полях, оббил о бедро и нахлобучил на голову. — Вот что за охота темнить? Ну, конструкция... Ничего там мой грузовичок не справится. БелАЗов да не хватало.

Агроном только рукою махнул: долго рассказывать, сам увидишь, — и вскочил в кабину едва ли не прежде водителя.

 

Уже на половине пути стало понятно, что дела обстоят заметно хуже, чем Захару сказано. Сплюнув в окошко, он сдал задом с привычной грунтовки, метнувшейся вдоль опушки. Шрамы, расколовшие и вздыбившие почву, действительно оказались бы непроходимы для чего-то наподобие «уазика» или даже агрономовской «нивы»... а зазевайся Захар, глазея на колоссальную, косо вонзившуюся в землю плиту, напоминающую кусок детской разрезной потешки-картинки, так и ЗиЛ бы...

Но Захар уже видел однажды подобное, пусть и посреди ассирийского фронта. Теперь, к тому же, никто не чертил небо трассирующими, не лупил в борт бронебойными, не пытался закинуть гранат...

— Какого рожна потребовалось переться через лес?

Руль податливо слушался, машина, выбравшись с исчерченной трещинами дороги на более-менее сносную мощёную, двинулась шибко и ловко. Захар постучал по кнопкам штурмана, и тот примолк, мерцая и перебирая варианты.

— Экономия, наверно. Да и, опять же, требование не разглашать...

— Секреты, конечно, — по-волчьи сказал Захар, ввинчивая машину на грунтовку чуть подальше, проносясь по краю поля и всё время выглядывая, как бы не впрыгнуть в какой неприметный яр из вновь объявившихся. — Понимаю. Дисциплина. Только вот эта вот дура, которая в чащобе, — такой себе секрет. Несекретный, скажу я вам, Золтан Зденович. Вовсе даже несекретный.

И скверно пахнущий, подмывало добавить, да незачем было добивать. И без того Сельджукович сидел, вертясь, словно на иголках. Усталый, измученный, сизый. Захар задумался, где застала агронома новость и куда тот уже успел смотаться.

К счастью, по другую сторону поля дорога сохранилась получше, и ЗиЛ, когда по колеям, а когда и по обочинам, сумел-таки углубиться в лес, тряся крупом, словно последняя кляча. На поле к тому времени уже лежали розовые отсветы зари, а вот лес тонул в густых сумерках, не считая отблесков от проглядывавшей издалека конструкции.

Захар включил фары, и почти сразу же остановил машину вовсе. Впереди на боку валялся «бобик», капот которого слегка притёрло между вывернутыми из почвы глыбами.

— Что делаем? — спросил он у Сельджуковича. Тот нахмурился, сглотнул и указал рукой: объезжай, мол.

— К конструкции давай!

ЗиЛ, взрёвывая, двинулся по указанному пути, но Захар вдруг остановил вновь, открыл кабину, прислушался.

Тоненький полу-писк, полу-плач послышался ему, а когда он спрыгнул на землю и подбежал к «уазику», то обнаружил, что — не послышался вот.

Сельджукович бежал следом, командуя и крича, настаивая, что важнее — туда, к конструкции... Захар отдал Берку в руки агроному и выволок Нолечку, тихонько плакавшую, глядя на шофёра, пришпиленного толстой веткой к крыше автомобиля.

Они вернулись в ЗиЛ, и тут земля дрогнула снова. Огромные комья грунта и каменные глыбы полезли наверх, расселись новые трещины. Захар посмотрел на Сельджуковича в упор и спросил:

— Вперёд?

 

На поляну перед конструкцией, всё глубже уходившей в лес, ЗиЛ вылетел, едва касаясь колёсами почвы. Сразу же его взяли в оборот, закидывая в кузов узлы управления, детали, несколько странного вида моторов... двух ребятишек с узлами в ручонках и огромными белёсыми от жути глазами. Захар грузил наравне со всеми, потом кричал, требовал и его подключить к буксировке, на которой уже надрывались полтора десятка машин и тракторов; безуспешно. Покрытый пылью и кровью офицер шлёпнул по дверце и выразительно кивнул головой: проваливай!

Обратную дорогу пришлось искать уже без помощи штурмана, которому никакие спутники не сподобились подсобить разглядеть, в каком состоянии тропы и дороги находятся этим утром. Захар справился, а возле лесополосы нагнал Сельджуковича с девками и забрал в кабину, как и сулился.

— Что... что это такое? — спросила вдруг Нолечка, пристально глядя на левую руку Захара.

Не глядя, он ухмыльнулся. По руке должны были бегать сейчас уже оранжевые да розовые огоньки, сигнализируя, что батареи изрядно посажены и не восстановили заряд. Да он и сам чувствовал свинцовую тяжесть, налегающую на плечо, держался только на азарте и злости.

— Потом, Нолечка, — процедил сквозь наплывающую усталость. — Потом... обязательно и непременно расскажу.

— Секретность... — каркнул от окошка агроном, но, поймав короткий зырк Захара, заткнулся и продолжил придерживать Берку, всё ещё не умевшую сесть прямо.

Ближе к деревне трещины пропали, так что ЗиЛ ободрился и пошёл как по ниточке. Захар позволил левой руке сползти и свеситься свободно, руля правой. Девчата сидели притихшие и напуганные, да и Сельджукович, в общем-то, не стремился к беседе, бесконечно поглядывая в зеркальце заднего вида. Уже добравшись до околицы, они ощутили, как дрогнула почва под машиной. Захар остановил, высунулся из кабины.

Гигантская конструкция всё же поддалась и не ушла в глубь, а шлёпнулась-таки на основание. Он вздохнул облегчённо и поспешил к колхозной конторе. Механизаторы и доярки уже дожидались там вестей, которыми сподручнее делиться было, разгружая машину.

 

— ...Захар Кононович!

Неловко было Захару выходить на президию, получать из рук председателя грамоту, гладкую, с тиснёными буковками. Уж и отказывался, просил отметить Сельджуковича, хотя бы, или вон Петра Ильича, погибшего по пути к конструкции... впрочем, оказалось, райком не забыл никого и ничего.

— ...направлением на обучение на инженерный факультет Домского государственного института.

Захар остановился. Развернулся, обводя растерянным взглядом сияющие лица сельчан. Принял листы бумаги, зачем-то поклонился. И сошёл в зал, ступая нетвёрдо и осторожно.

— Валентинова Роберта Сергевна! — рявкнули за спиною.

Захар уселся в заднем ряду, и Сельджукович, блестя новенькой медалью на пиджаке, плюхнулся рядом. Хлопнул по плечу, отечески кивнул.

— Говорят, коль скоро конструкция уже здесь... её собираются благоустроить. В корпуса поместят завод — небольшой, конечно. Может, штурманов станут делать для тракторов и грузовиков; может, что-то ещё — в таком же роде.

Председатель вручал грамоту и Нолечке, смущавшейся и мило пунцовевшей. Захар вздохнул, чувствуя себя отчего-то ещё более металлическим, чем всегда. Вот ведь: даже учёбу его решили, не спросив. Чего спрашивать у полуробота?

— В жилом массиве жильё дадут. Специалистам, там, рабочим... Ну, мы и смекнули тут. Ты у нас вон башковитый малый, выучишься только — и будет у нас свой специалист на заводе, на одного меньше понадобится агитировать. Ведь, честно сказать, глушь-то у нас... Глушь.

— Спасибо вам, Зеновий Зденович. Спасибо!

Захар встал и вышел из зала — шагая твёрдо, бодро, размашисто. Внутри болело что-то недоубитое, наверное, ещё в песках ассирийской. Болело и не унималось.

— Постой!

Он оглянулся. Нола бегом догнала его уже на перекрёстке. Отдышалась, раскрасневшаяся и радостная. Подпрыгнула. Обняла за шею.

— Давай вечером прогуляемся у речки, — шепнула на ухо горячо и быстро. — Я непременно прибегу!

 

Цапли пронеслись над самой водою, закинув длинноносые головы на спины. Из тростника гулко зарычала выпь. Захар взял Нолечку за руку и дальше они неспешно шагали по пляжу у излучины речки уже так. Ни один не оглядывался на следы Захара, один из которых уходил в песок глубже другого. И на Робка, семенившего следом брезгливо, ровно кошка, и всё порывавшегося отряхнуть от сырого песку ходульки.

— Вот так и получается. Одна нога целиком, другая в суставе, левая рука аж по плечо. Частично — челюсть и ухо... такие дела. Война не мать родна.

— Больно было? — спросила Нола, помолчав.

Больно... Больно, подумал Захар, это о другом. Это когда есть человек, у человека болит что-то одно, или два, или... а когда тебя наполовину нет, больше, чем наполовину — это что, боль? Это смерть, наверное. Настоящая смерть, последняя и беспощадная. Не боец, не мужчина...

Он покачал головой.

— Не знаю, как и сказать. Наверное.

Доктор, вживлявший Захару протезы, несколько дней безуспешно пытался объяснить, что теперь уже можно попытаться встать, подняться, пошевелиться... А потом пришёл, отдавая спиртовым дыханием, встряхнул за здоровое плечо да прорычал в лицо: у меня брат там погиб, понял, ты?! Брат. Он, вот он уже не встанет, а ты у меня, ленивый чёрт, ещё спляшешь, вот увидишь!

— Страшно, пожалуй. Я, конечным делом, машины-то всегда любил, но, когда внутри у тебя сплошь машинерия... весёлого немного.

Нолечка кивнула, погладила пальцами его широкое запястье.

— Я и сам, думается, скорее уж робот, нежели человек. Мне и трудиться, значит. Куда уж — в конструкторы! А зачем-то же меня подлечили, подлатали... Хотя кто его знает, будь я врачом, стал ли возиться бы. Не знаю. Крепко нам досталось тогда, да и выжило-то от силы четверо из двадцати... да-а-а...

— Стал бы, — очень серьёзно и запальчиво возразила Нола. — Непременно стал бы! Иначе кто бы сегодня спас меня с Беркой-то?! Если так вот рассуждать?

Захар улыбнулся. Подумал. Кивнул. С ней было легко и просто — и даже все досадные несекретные секреты казались: просто недоразумением, просто задачей, дополнительной трудностью, с которой можно и нужно справиться.

— И учиться тебе надо, — не отступала Нолечка. — Учиться! Сам-то носишь эту руку, а вдруг получится её улучшить? Вдруг...

— Я понял.

Захар остановился, глядя в зелёные Нолины глаза торжественно и тревожно.

— Только чур, у меня условие.

Нола задохнулась от волнения, чуточку приоткрыв рот и побледнев так, что веснушки стали похожими на россыпи звёзд.

Захар набрал воздуха в грудь и вдруг понял, что вот только сейчас, в первый раз после той равнины, после атаки боевиков, после госпиталя — живой опять, снова. По-настоящему. И что с этой строптивой егозой он может таким и оставаться, насколько бы не стал роботом.

Вокруг крутился и подскакивал Робок, и жизнь была хороша.