БРАТИШКА

(основан на реальном событии начала 90-х)

Как только Гриня с разбегу вышиб дверь ногой и вслед за ним мы вбежали в полуразрушенный барак, — тут же впереди раздалось несколько хлопков и свист пуль над нашими головами. Не медля ни секунды, я пустил в ответ автоматную очередь, и стрелявший в нас с грохотом повалился в пыль.
— Другой в окно сиганул! — крикнул ’’Шкет’’, а ’’Лысый’’ скомандовал:
— Все за ним! ’’Баклан’’, — кивнул он мне, — этому ’’контрольный ’’ в башку, потом подгонишь ’’Джип’’ к переезду.
И скрылся с ребятами в проеме двери.
Оглядев все вокруг, я подошел к подстреленному мной фраеру и вскинул автомат.
— Не узнал, Толик? — прохрипел тот.
Я присел и напряженно всмотрелся в карие глаза... Внезапно сердце мое забилось чаще.
— Сашок?
— Думал, ты это или нет? — с трудом проговорил лежащий. — Поэтому и рука дрогнула. А иначе бы... — он закашлял.
Подложив под его голову валявшийся рядом рваный рюкзак, я вынул из бокового кармана куртки бинт и забормотал:
— Сейчас перевяжу... Откуда хлещет?
— Забыл, куда метил?
Будто сквозь туман, я еле различил на Сашкиной груди две кровоточащие раны, расстегнул ему джинсовку, разорвал майку и стал перевязывать, в ответ на его стоны произнося ’’потерпи’’... или что-то в этом роде...
— Дрожишь, как всегда, — попытался он засмеяться. И, поморщившись от боли, добавил: — Помнишь, как школьниками Иринке от тебя признание сочиняли? И ты своей трясущейся от страха рукой такие каракули выводил, что, по-моему, раз пять всё переписывал...
— В конце концов, плюнул, — скривил я губы, разучившись улыбаться.
— А краснел при ней, как баба. За что, видать, она в тебя и влюбилась. Да чуть ли не ежедневно домашними пирожками угощала...
— А я их тебе отдавал...
— Каюсь, моя слабость. Особенно с черникой.
— Знаешь, — сказал я задумчиво, — мне иногда наш класс снится: Иришка, Клава, Олег. Наши походы, костры... И Инесса Степановна. Не забыл её ?
— Литераторшу? Что ты... Очень переживала за всех нас. Каждому хорошему ответу и благородному чувству радовалась.
— Особенно букету роз на её день рождения! — усмехнулся я.
— Бедная, даже за сердце схватилась. Наверное, впервые в жизни такой подарок получала.
— В тот день о чём-то душевном говорила...
Сашка нахмурился:
— Года два назад мы с побирух ’’налог’’ брали... Гляжу как-то — она среди них стоит. Старенькая, худая, в оборванном пальтишке... Подойти постеснялся, послал кореша дать ей пару сотенных. Она испугалась: ’’Не возьму столько. Лучше детишкам своим что-нибудь купите’’. Поблагодарила, а у самой глаза голодной собачонки...
Он застонал, на лбу выступила испарина... Затем, облизнув сухие губы, продолжил:
— А знаешь, в каком интересном заведении я твою Ирку видел?
Я взглянул на него исподлобья и все понял.
— Где именно?
— В гостинице по кольцевой... От бессонных ночей у нее аж мешки под глазами... Сначала, говорили, из-за больной матери пошла; потом, видать, понравилось неплохие бабки заколачивать. — Он усмехнулся. — Твои любимые косички с бантиками давно тю-тю...
Я стиснул зубы.
— У меня тоже все тю-тю. Отсюда, — я ударил себя кулаком в грудь. — От всего этого...
— Силком тянули? — угрюмо проговорил Сашка.
— Представь себе, — повысил я голос, — мне очень хотелось кушать. После института сунулся туда-сюда, — везде гроши платят, и те с трудом.
Сашка тяжело задышал:
— А порнуха с мордобоем на кассетах у нас тоже с голодухи завелась? Нет, Толя, ’’Калашникова’’ мы с тобой в руки взяли не из-за куска хлеба, а ради голландского сервелата и французского коньячка... От коих уже к бабьим сиськам потянуло... Едва же и они наскучили, загорелось стать выше ’’лохов’’, чтобы они перед нами на цыпочках ходили (ты вот теперь не Анатолий Семенович, а ’’Баклан’’! Мороз по коже!). Но для этого надо было через себя перешагнуть, пару лбов продырявить... А дальше кровушка стала привычным делом, даже развлечением, — вроде бальзама на тоскующую душу...
— У меня не оставалось выбора...
— А когда ты пацаном кинулся с голыми руками на разъярённого дога, чтоб спасти котёнка, помнишь?..
— Ты про Яшку? — вздрогнул я.
— ... у тебя тоже не было выбора? Разве не мог пройти мимо? Ведь потом больше месяца прокушенную кисть лечил!
Сашка с хрипом закашлял, закатив глаза.
— Сейчас же отвезу тебя в больницу, — вскочил я. Но он схватил меня за брючину:
— Остынь... Тебе живому из дерьма не выбраться. — И вдруг стал задыхаться. — Кажется, обойдешься без ’’контрольного’’... Господи, хоть бы напоследок глоток... детской чистоты...
— Лучше растереть и забыть...
Сашка вскинул голову:
— И то, что было у Чёрного Озера, тоже?
У меня защемило в груди.
— Молчишь... Потому что у тебя, Толя, впереди еще куча ’’разборок’’ и ’’наездов’’, целая жизнь со своими законами... А я вижу, — его лицо просияло, — как мы с тобой, ещё пятиклассники, глядя на потрёпанного псом Яшку, поклялись ’’до конца своих дней защищать беспомощных и слабых’’ и идти этим путем вместе, не бросая друг друга, ’’что бы в жизни ни случилось’’... Как в подтверждении своих слов, разбив о камень пустую бутылку, взяли по осколку стекла и, проведя ими каждый по своей руке, крепко прижали раны одна к другой. Чтобы кровью обменяться... А затем, приложив к порезам листки подорожника и забинтовав их, счастливые, наперегонки помчались купаться. И, вырвавшись вперёд, ты звонко крикнул мне:
— Догоняй, братишка