«Опосредованно» Алексея Сальникова
И снова всё второпях: «втерались» вместо «втирались», или не опечатка даже, а суржик какой-то, не по недосмотру ведь: «горе за умерших» в значении «скорбь по умершим», не говоря уже о кочующем из опуса в опус «садят».
Торопыга меж тем задался целью каждый раз писать новым слогом, намеренно не вырабатывая узнаваемого почерка. На сей раз приятно удивил вкраплениями словесных редкостей, вроде глагола «ставиться» в значении «замирать», «отключаться» применительно к человеку (напрямую-то ставиться = замерзать, твердеть, студенеть, к примеру, «река стала» или «река ставится», когда ещё не совсем). Глагол, впрочем, кажется какой-то региональной архаикой.
Характерен лишь общий для трёх романов авторский стиль обращения с реальностью. Она у него чуть изменённая, расстроенная, как «питьевая вода исправленная» в рецептуре водки, или же у музыкальных авангардистов есть такой термин — «подготовленное фортепьяно».
Приём не нов, нобелиат Исигуро по большому счёту именно им в «Не отпускай меня» и прославился.
Это исключительно про искусство. О магической силе искусства вообще и о наркотическом опьянении от настоящей поэзии в частности. «Тарковский — это ведь наркомания чистой воды» замечает автор устами своего персонажа, имея в виду, конечно же, Андрея. Неистово подпишусь. Она и есть. Сам долгие годы сижу на игле.
Любое истинное искусство есть наркомания чистой воды.
Сочинение явно перекликается с «Библиотекарем» Михаила Елизарова, и да, тоже роман-гипербола. И да, хвалебная ода самодостаточности формы, форме ради формы. Формализму.
О том, что правильная форма, вернее, любое истинное искусство, искусство с большой буквы, содержит элементы условного НЛП, а так называемое содержание не более чем предлог для существования формы, для донесения этих изменяющих сознание элементов.
И нет никакого единства формы и содержания. Есть только форма. Или же её нет. Но в этом случае содержание теряет всякий смысл. Как локомотив без состава.
Безусловно, вагоны без паровоза не двинутся, но назначение паровоза сугубо служебное, утилитарное, он — необходимая обуза. Как жир в молоке. Понятно, что без него груз доставлен не будет, и да, выходит, что и сам он есть часть груза, ибо везёт среди прочего и сам себя. Но не его ждут на другом конце пути, а то, что он за собой тянет.
Это чем-то похоже на понимание Торы, которая по убеждению каббалистов не более чем шифрограмма, упаковка, формат для запрятанного в ней и веками разгадываемого истинного содержимого.
Разумеется, без рассказа про колена иудейские и приключения древних семитов шифровка осталась бы всё той же шифровкой, но для несведущего превратилась бы в бессмысленный и неудобоваримый набор букв.
А тут: «Тетя Эльза гостила у нас Берне, Лозанне, чувствует себя хорошо, только очень скучает» — кому надо, тот поймёт, кому не надо, посочувствует тёте Эльзе, чем, с точки зрения каббалистов, и занимается праздная, в основном христианская публика, читая т. н. Ветхий Завет в переводе на свои дикарские языки с полной потерей истинного смысла, ибо большое божественное откровение запрятано в исходной композиции букв еврейского алфавита.
Волшебство поэзии в её форме. Она из тех литературных категорий, что ближе всего к музыке, а музыка — единственный вид искусства, в котором есть только форма. Поэтому любое настоящее искусство асимптотически приближается к музыке. Чистая форма — недостижимый, неосуществимый абсолют, к которому, однако, необходимо стремиться.
Озабоченный похуданием технолог может сколь угодно обезжиривать молоко, шаг за шагом приближаясь к нулевой жирности, однако молоко вообще без жира распадётся на фракции и перестанет быт молоком. Это как с достижением абсолютного нуля в лабораторной физике. Как «дыр бул щил убещур» какой-нибудь*.
Третья прозаическая книга Сальникова не что иное как манифест формализма, манифест чистого искусства, волшебной поэзии, манифест по-настоящему талантливого, противостоящего серому, тому, что без искры божьей, без «прихода».
А ещё это манифест полного освобождения языка, ибо язык великий и могучий паразит, живёт сам по себе, но за наш счёт, нами питаясь и управляя, притом от нас не завися. Напротив, он и есть великий искуситель.
В остальном же это просто роман, русский городской роман, «Жизнь Елены N» или «История Елены N». Манифест обитает где-то внутри романа. Кому-то интересен исключительно манифест, кому-то — неторопливая история Елены N. Они не неразрывны. Мне по вкусу и то, и другое.
Последние три главы, однако, не то, что расстроили даже, а утомили. Не слишком ли много лесбиянок на один квадратный сантиметр? И к чему вдруг тихий антисоветский надрыв, все эти ЕдР, нашисты, юнармия?
Ощущение, что сказать более уже решительно нечего, а объём необходимо добирать, выжимая последние капли и наматывая их на кулак. Вот волнами и накрывает, ибо в разные места готового уже опуса вставляет сочинитель свои расширительные пространности.
И ещё: похоже, он исписался.
* — Впрочем, если мотив, мелодию, тему музыкального произведения рассматривать в качестве его сюжетного каркаса, а аранжировку, оформление этой темы (тем) — аналогом формы, получится нечто сходное.
Музыка без мотива всё равно, что беспредметная живопись или стихотворные потуги каких-нибудь заумников (см. «Декларацию заумного языка»). Абстракционизм. Тот самый сумбур вместо музыки. Голая форма. Молоко с нулевой жирностью.
И, если понимание всего прочего искусства, за исключением разве что декоративного, неподготовленной публикой, публикой с улицы, прямо пропорционально сюжетности сочинения, то в музыке оно точно также напрямую зависит от наличия и явственности мотива, мелодии.