«Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро или Ужас невинности

Если Бога нет, всё позволено

Не покидает ощущение, что в оригинале это хорошо написано. Пора уже переходить исключительно на отечественную прозу. Между написанным по-русски и на русский переведённым дистанция огромного размера.
То ли я сделался привередлив, то ли мастерство перевода в пару последних десятилетий сделало всем нам ручкой.
И вообще, почему существуют поэты-переводчики, а прозаики-переводчики, как категория, отсутствуют?

Тут же и перевод по нынешним временам вполне приличный, раз оставляет послевкусие хорошо выписанного оригинала. Хотя, может, оригинал и не ахти. Тяжеловесен, чересчур обстоятелен, достаточно беден и по-школярски правилен в построении предложений.
Как бы то ни было, о языке и стиле судить не берусь. Поначалу заставлял себя, потом втянулся.

Книжка той категории, когда нельзя пересказывать сюжет — неинтересно будет.

Формально она — альтернатива, причём частичная. Это когда в бескрайнем и постылом реализме меняется всего одна составляющая. Разумеется, в ирреальном направлении. Чем-то похоже на неэвклидову геометрию, где на место одной из аксиом произвольно подсовывается другая, но всё равно всё остаётся таким же логически безупречным, внутренне непротиворечивым, только вот одна незадача — совершенно сюрреалистическим.
Повествование — не альтернативное будущее, а альтернативное настоящее, точнее, недавнее, чуть подправленное прошлое. Та самая странная аксиома относится по большей части к нравственности. И не аксиома это, а заповедь. Всего одна мутировавшая заповедь.

Причём заповедь эта и вправду мутировала в нашей с вами реальности, но пока ещё не оформилась окончательно, не обрела, как в романе, чётких социальных и юридических контуров.

Всего одна аксиома, а уже понимаешь, что рассудочное знание таковым не является и ничего не значит без переживания. Без переживания знание слепо и глухо. А способность к переживанию можно купировать воспитанием обратного, вернее, недовоспитанием. 
Перед нами как раз та самая обыденность ужаса, его спокойное осознание жертвами, их эмоциональная к нему глухота, намеренно инкубированная сызмальства.

Понимаешь главное: система нравственных ориентиров по мнению автора никак не определяется культурой, якобы их содержащей. Знание и понимание её артефактов, сама принадлежность к так называемой европейской цивилизации никакого касательства к опознаванию добра и зла не имеют. Плод с древа познания оказывается не съеден, и весь ужас невинности предстаёт в бесчеловечной своей наготе.

А ещё оказывается, наш культурный бэкграунд такой альтернативной реальности совершенно не противоречит, небо не падает на землю, на библиотечных полках стоят те же книжки, в кино крутят те же фильмы, только вот параллельные прямые почему-то пересекаются.
Это только бедняга Лобачевский поначалу надеялся, что система придёт в противоречие сама с собой. Ага, щас.

По сути роман являет собою почти кафкианскую притчу, сходство с одной из которых — «Врата закона» — очевидно и даже нарочито.
В нашем случае притча исполнена в форме реальности с необременительными бытовыми деталями — абстракция, сдобренная декоративной конкретикой, включающей чёткую привязку ко времени и месту.

Остальное как у Кафки: всех ждёт страшное, но никто не пытается улизнуть, сиречь, пользуясь аналогией с «Вратами», войти. И, опять же, как у Кафки, никто явно ничего не запрещает, герои живут собственными домыслами и придуманными ими самими запретами, самостоятельно выстроившись в очередь на заклание. Одним словом, суицидальное саморегулирование по причине высокой самодисциплины и искреннего непонимания самой возможности неповиновения, мысль о котором даже в голову не приходит.

А, возможно, всё много проще, и это всего лишь признание этнического японца в нелюбви к казалось бы родной для него Англии, чьи знаковые черты, вроде доведённых до логической бесчеловечности закрытых школ и пансионов, вечного сиротства по причине строгого родительского равнодушия, всегда серых небес и патологической разобщённости обитателей суицидального пространства, с депрессивным спокойствием ждущих своей участи и трагически не способных ей ужаснуться, заставляют и читателя ощутить тот же дискомфорт без малейшего проблеска надежды, ту же нелюбовь к Альбиону. Пусть и в форме классического английского романа.

Так я и думал, не дочитав последней полусотни страниц, которая на детективный манер всё расставила по своим местам. К великому сожалению, сделав книжку отчасти социально значимой.

Как выяснилось, автор вёл меня к сомнительной гуманности гуманизма. Достойно ли бороться за права условных животных перед их съедением, доказывая, что они тоже люди, а потом жрать? Рубить хвост собаке частями и плакать от жалости? Гнусная форма елейности всех этих рафинированных дамочек-подвижниц с их брезгливой заботой о бесконечных условных детях Руанды, умственно неполноценных сиротах и прочих угнетаемых разновидностях, столь характерная для европейской секулярной этики. Интересно, что книжку вполне можно назвать анти-атеистической, пусть об этой стороне в ней и нет ни слова.

И согласен, совершенно согласен с автором. Жаль только, что ларчик просто открывается. Хотя концовка, конечно, пронзает душу.

Ну а ещё это роман о любви.