zombiewaifu zombiewaifu 09.10.23 в 17:14

ЗДЕРВА

Я, по-моему, УСТАЛЫЙ. Так называют тупых. Наверное, потому что тупым быть тяжело. У меня голова всё время гудит, как осы над вареньем. Я представляю себя — кроксы, джинсы, футболка с роблоксами и голова в виде большого медного таза со сливовым вареньем, а над вареньем роятся угрожающе-жёлтые осы. Ползают как бешеные, летают как будто лениво, но со скрытой угрозой. Как летали вчера, когда я сидел на диване и играл в игру на планшете. Но только я играл одной половиной таза, вареньевой, а второй половиной, осиной, слушал и ждал, когда она скажет мне, что выходим. А она стояла на кухне, глядя на телефон в руке, так долго и тупо смотрела, будто тоже была УСТАЛОЙ. А потом вошла в комнату и сказала, что сегодня к папе не поедем — и тут за окном как раз зажёгся фонарь, как всегда сначала волшебным розовым шаром, и только потом ярко-оранжево. От фонаря мне пришла новая мысль, что наверное она что-то такое сказала, что папкин сбесился. Я вздохнул, положил планшет, и стал эту мысль думать, и осы тоже сбесились в сердитое облако и думали со мной, жужжа.

А сегодня папкин пришёл с пакетом курочки, в пакете сразу два ведёрка со жареными ножками, куча картошки и кола. Мы все сели есть, и по тому, как медленно она ела, я догадался, что она злая, и радовался этому. Папкин ей показал. Он же пришёл, да еще и с курочкой. Два-ноль.

Я сидел у него на коленях, жареная панировка курочки царапала мне нёбо, а папкин пах как бабушкин огород, захваченный лопухами, и сигаретными бычками, и еще каким-то застарелым твердым пахом, про который я решил, что это мушской. Он хотел, чтобы я поехал с ним домой, но она ему что-то сказала, я не расслышал, что. Тогда он ссадил меня в колен, стукнув о край стола, заорал и ударил кулаком по дверной раме. Не помню, как я оказался в своей комнате на кровати с планшетом, а когда осы прекратили гудеть, он уже ушёл, без меня.

Осы ели лето как варенье в тазу, и оно таяло мягко, но уверенно. Я каждый день ходил играть у Женька, и с Валериком делал учи-ру, и осы молчали, когда я был с пацанами. И когда был у папкина, тоже молчали. Зато когда папкин ругался с ней, осы жужжали, как бешеные. Она умела специально так делать, чтобы он наливался медленной тёмной яростью. Ей как будто было всё равно, что она моих ос злила, и его злила, и что он забывал, что я рядом, и становился не-папкин. Она так специально разговаривала, ходила, вздыхала, закатывала глаза, скрещивала руки и всё остальное делала тоже назло.
Я даже помолился один раз, как на рутубе показывали, чтобы она взяла и перестала. Чтобы Боженька помог ей вести себя, чтобы не делать папкина хуже. Но Боженька не помог, она так и не перестала. Даже ради меня.

Потом в субботу Женьку исполнилось восемь, на три месяца раньше меня, и папкин забрал меня с лазертага. У него дома я заметил сломанную вокруг ручки дверь, свежие щепки торчали из-под краски, как будто кто-то забыл, что дверь была закрыта, и попытался вломиться.
Мы смотрели ТРЁХ БАГАТРЕЙ с его ноута, я пил сок, а папкин пиво, и с хлопком сминал каждую банку. Осы наконец-то молчали, и я взросло смеялся после каждого хлопка.
Утром он сделал гренки, а потом мы купили пирожки и пошли в парк, смотреть лебедей и уток с мостика. Светило солнце, блики ложились на гладкую воду, папкин мне намотал пахнущий собой шарф, и велел не крошить пирожок в воду — птицам тесто вредно. 
В парке мы посидели на скамейке, он хлопнул еще по два пива и отвёз меня домой.

Она встретила нас в дверях. Я только глянул на неё, и осы взвились вихрем, яростно гудя. Она нарочно молчала, глядя, как мы поднимаемся по лестнице, а потом сощурилась и сказала, что он был пьяный. Но это неправда была, я же знаю, какой он, когда пьяный, он был нормас. Я хотел, чтобы она уже заткнулась. Она нарывалась.
Но папкин всё это выдержал, он же терпеливый, и только сказал, что он нормас, и попросил воды попить. Мы вошли, он пошёл на кухню, а она осталась у двери, держа её открытой — гнала его без слов. Осы гудели, почти перекрывая шум текущей воды из крана. Мне хотелось плакать.
Папкин пил свою воду, поглядывая на неё. Он не темнел, не наливался тучей, не подбирался всем телом. Но когда она что-то нетерпеливо сказала, он бросился.
Только бросился не на неё. Он двигался так быстро, что я даже не увидел. Как в игре — вот он стоял у раковины, а теперь был возле меня, задирая мою руку, но только смотрел он не на меня, а на неё. Он держал мою руку так высоко и крепко, что сначала я даже ничего не почувствовал, но потом синяя боль прошила меня сверху вниз, как сосулькой. Я вскрикнул и не услышал себя сквозь осиный гул, и полусполз-полусник скособоченно на линолеум, с рукой всё ещё торчащей вверх в его хватке. Оглушительный гул, как на стройке, поглотил всё, заполнил мою голову, раздул её до предела, и когда я уже не мог его вмещать, звук взорвался из меня наружу.

Она закрыла дверь и повернулась к нам. Её рот был широко открыт, будто она собиралась громко закричать, но я не услышал ни звука, кроме рёва ос. Рот у неё был чёрным, как и её глаза. Они почернели от ос. Осы вываливались из неё, обволакивая её голову как жуткий комок сахарной ваты, но потом это облако отделилось от её лица и двинулось к нам, ко мне!
Я завизжал, и папкин, наверное, вскрикнул тоже, он толкнул меня и стал махать руками как бешеный, мотаться по кухне, пока не врезался в стол и с грохотом повалился, виляя между ножками стульев, но не мог встать и только извивался на полу, будто его смертно щекотали со всех сторон.

Рой окружил его, закрыл полностью, окутал шевелящимся чёрным одеялом. И фигура с его очертаниями делалась всё тоньше, и гул тоже затихал, и уменьшался, мерно, пока совсем не прекратился.
И осы одна за другой начали сниматься с его тела как мини-вертолёты и возвращаться в голову моей мамы, выстраиваясь в очередь ровными линиями. Последняя оса ещё несколько минут выхаживала кругами по её шее, как будто что-то вынюхивая или проверяя, не забыто ли чего, но потом и она забралась ей в ухо.
Остались только мы двое.

В квартире стало слишком тихо. Я попытался встать, но ноги меня не держали.

«Ой, детёныш», — сказала она. И расстроенно добавила: «Прости пожалуйста». 

Я тупо сказал: «Я думал, это мои осы».
«Это шершни», — отозвалась она, рассеянно оглядывая кухню. «Чёрт, что же делать с телом».

А тела там и не было. На линолеуме лежали кости, голые, жёлтого цвета и с кровавым мясным крошевом. Совсем неправильно, не так, как скелетов рисуют на ХАЛАИН.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 60
    20
    323

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.