Остаток дня. Кадзуо Исигуро

— Где ты была сегодня, киска?
— У королевы, у английской.
— Что ты видала при дворе?
— Видала мышку на ковре!

Не любит автор туманный остров. Знает о нём всё, вжился, пропитался, пропах. Но не любит. А в любви признается мастерски, не уличишь — всё вроде на месте, голос дрожит, слеза, взгляд — простофиля купится. Умный же всё поймёт и тихо проглотит — на то и умный.

Ювелирное сусальное бисероплетение, которое непременно должно взять за душу. Особенно если любовь к описываемому в крови, если хоть капельку британец, ещё лучше — сочувствующий.

Спесивый аутизм. Кукольный театр за стеклянной ширмой. Человек в английском футляре. Буквальная ограниченность — всю жизнь просидеть в чужом каменном мешке и гордиться этим.

Представьте, вы на всю жизнь заперты в четырёх стенах чужого дома. В нём проходит молодость, зрелость, подкрадывается старость. Из года в год исполняете круг одних и тех же обязанностей. Попав юнцом, вываливаетесь немощным стариком. Дом выжимает из вас соки, отнимает жизнь. Причём за гроши, ваши накопления смехотворны (герой уверен: на пятидневную поездку по стране всех его накоплений должно хватить). 
Ни образования, ни семьи, ни детей, ни любовниц, ни выходных. Лишь клетка, в которой сидишь. По своей воле и с гордостью. В кои-то веки, выбравшись из клетки каменной, оказываетесь в тюрьме побольше — на острове, со всех сторон ограниченном водою. И деваться некуда, да вы и не стремитесь. Вы счастливы своим заточением, свысока с брезгливой миной посматриваете на условно вольный люд. Вы — истинный британец. Степенны и величественны, преданы хозяину, кем бы тот ни был. С тонким, глубоким пониманием векового лакейского долга. Породистый дворецкий с родословной. Какая жуткая участь.

И я прекрасно понимаю, что «иностранцу этого не понять» (резкий и гордый кивок головы, щелчок каблуками, презрительно безупречный уход). Отнюдь. Прелесть аглицкого самочувствия вполне ощутима решительно всем, благо литература постаралась, назойливо донося её до самых, до окраин. Романтика величия, аскетизма, традиций и прочей дребедени впитана, давно уже впитана и вот, пройдя тракт, исторгнута. А сухой якобы полезный остаток теперь анализируется очарованным естеством. И переваривший всё это организм, придя, наконец, в себя от наркотического опьянения, пребывает в лёгком замешательстве: и это всё? Вот эта вот капля и есть то, ради чего ломалось столько копий?

А у британца, небось, слёза наворачивается. Старая добрая слеза на старой доброй щеке. От умиления, разумеется. И прекрасно понимаешь, почему она наворачивается, даже объяснить можешь лучше самого аборигена.

В неизменности английских неизменностей есть всё же что-то неизменное. Не более того. И ползущая слеза всосалась обратно.
Знаете, что я вам скажу? — Не забивайте голову ерундой, товарищи фетишисты.

Человек-дворецкий (как в «Не отпускай меня» человек-донор). Более поздний, и что там говорить, более сильный роман Исигуро «Не отпуская меня» — не что иное, как доведённый до абсолюта «Остаток дня». Та же тема верности иррациональному по сути, метафизическому (чёрт его знает, что это слово означает) долгу, требующему самопожертвования. Приятие долга на инстинктивном, рефлекторном уровне, без какой-либо попытки взгляда со стороны и скептического его рассмотрения.

Помимо аллегорического показа фольклорной британской верности, ни на чём или практически ни на чём не основанной, ничем или почти ничем не подкреплённой, претензии, не имеющей оснований; помимо объективно реально злой судьбы героя, кошмара которой он не чувствует, это ещё и об упадке страны. Остаток дня. И вместо лорда американец и вообще тлен, и сетования по поводу недостойного поведения. «Полный разрыв с традициями».

О том, что была-де добрая бла-ародная старая Англия с её непокобелимыми устоями, и вот, кончилась. А в 1956-м она ещё только издыхала. Лежала при смерти покуда трепыхались её осколки в виде такого вот человека-дворецкого.
А потом, с последним своим дворецким, викторианская старушка Британия тихо испустила дух.

Нельзя не отметить иронии, когда едкой, когда шутливой, в адрес Британии. Вопросы, поднимаемые автором, вроде: может ли истинный англичанин посредством специальных процедур и приложения титанических усилий стать человеком? На примере систематического и строгого воспитания в себе человеком-дворецким чувства юмора. Или же так и не случившегося инструктажа новобрачного лорда, озабоченного судьбами народов Европы, по поводу механики осуществления и наличия как такового акта соития. И тому подобное.

Показательны также повадки человека-дворецкого, влюблённость которого выражается в чрезмерной мелочной придирчивости и уколах на манер мальчишки, дергающего предмет обожаний за косички и бьющего её портфелем по голове.

Так что не могу не обратить внимания: автор местами откровенно жжёт.

А вообще приятно чувствовать себя умнее собеседника, излагающего вам историю своей жизни, и по моментам, которым тот не придаёт никакого значения, восстанавливать истинную картину событий, вследствие катастрофической ограниченности рассказчика навеки от него ускользнувшую.

Ну а под именем лорда Дарлингтона со всей очевидностью выписан Невилл Чемберлен.

Ну а ещё, как вы уже догадались, это роман о любви. У автора все романы об этом. О любви, для читателя сразу же очевидной, хоть и написанной на протяжении всего повествования молоком между строк — бумагу нужно долго держать нам пламенем свечи, прежде чем сквозь залежи каменной невозмутимости проступит трепетная, сбивчивая вязь — и лишь в самом конце озвученной явно. Быть может, напрасно.

P. S.: Скажу проще: герой «Остатка дня» Британию как раз олицетворяет. Он есть она, вернее, её образ. Это такой пасквиль, где страна со всеми своими странностями выведена ограниченным во всех смыслах дворецким. Сатира по сути.
«Не отпускай меня» ни в какое сравнение с «Остатком дня», конечно, не идёт. В пользу первого. «Остаток» же, на мой взгляд, портит примирительно-мелодраматическая концовка, где негнущаяся держава, держава-реликт, держава-анахронизм, честно учится шутить и вообще быть хоть немножко гибче.