Ловец потерянных птиц

Вода с шорохом слизала песок из-под ног. Аннушка отскочила, радостно визжа и загребая голыми пятками мокрую грязь.

— Егорка, смотри, она меня догоняет! — глаза сестрёнки горели от счастья, косички растрепались и волосы пушились светлым ореолом. На платьице расцвело алое ягодное пятно. 

Егор усмехнулся, представляя какой нагоняй получит от матери. Уводил ребёнка, вернул поросёнка.

— Нос вытри, вся малиной вымазалась, — проворчал он, ловя Аннушку за ворот платья.

Сестрёнка вывернулась из его рук и побежала по пляжу с радостными криками:

— Егорка — старый дед! Ворчун и зануда!

Егор улыбнулся и прикрыл глаза. Солнце ласково тронуло веки. Мир сладко пах летом, малиной и холодной, непрогревшейся после недавнего шторма, водой. Мир пах счастьем.

— Егорка, гляди! — в Аннушкином голосе проскользнули панические нотки. Он резко открыл глаза, ища сестрёнку взглядом.

Она застыла у кромки воды, напряжённая, перепуганная. Невесть откуда взявшийся ветер дёргал подол платья. С растрёпанной косы сорвалась белая ленточка. Она взмыла, подхваченная порывом ветра и понеслась вверх, к небесам, набрякшим чёрными тучами.

Егор бросился вперёд, протянул руку в попытках поймать ленту. Та, насмехаясь, вильнула между пальцев и превратилась из змейки в трепещущую тонкими — будто бумажными — крыльями птицу.

Егор дёрнулся, выныривая из сна. Мир больше не пах летом. В нём остался лишь дым, терпкий аромат прелой листвы и острый больничный душок. Запах осени и отчаяния.

Вдали сверкнул ветвистый разряд молнии. Небо заворчало и птица заволновалась, попыталась вырваться, до боли натягивая красную нитку на запястье Егора.

Он поднял руку, разглядывая хлипкий бантик. Его кончик так и манил потянуть, развязать нить, отпустить их обоих. Егор сжал пальцы, до боли впиваясь ногтями в мякоть ладони. Боль отрезвила. Он потянул за нить, утихомиривая птицу. 

Ветер пронесся по крыше, подхватил принесённые на подошвах ботинок листья. Егор поплотнее укутался в куртку. Забавно — простыть он уже не мог, но старые привычки сильнее логики.

Листья — жёлтые, ломкие — сделали пару вальсовых па и сорвались вниз. 

Под ногами простирался город, продрогший, мокрый, блестящий вечерними огнями. Ползущие по улицам автобусы казались жирными ленивыми гусеницами. Копошение крошечных фигурок внизу скручивало внутренности в тугой ком. И манило. Щекотало сознание сладостным ужасом. Звало шагнуть за край.

Птица снова затрепетала на своем алом поводке. Егор задрал голову, высматривая причину её волнения. 

Вторая птица была маленькой и какой-то неуклюжей. Петляла странными зигзагами, замирала в нерешительности. На фоне чернильного неба её крылья буквально светились белизной.

Егор потянул за нитку, заставляя свою птицу снизиться. Вторая бездумно полетела следом. Нитка в несколько мотков обвила запястье, вынуждая птицу сесть на подставленную ладонь. Егор в очередной раз подивился, какая она странная. Совершенно лишённая цвета. Белый клюв, белые бусинки глаз, белые, шуршащие, ажурные перья. Белые лапки в несколько петель оплетённые красной нитью.

Мелкая птичка — точно такая же — безбоязненно опустилась на вторую ладонь и Егор сомкнул пальцы. Пойманная птица затрепетала, шурша пёрышками, но вырваться уже не смогла. 

Егор размотал нитку, позволяя своей птице взмыть в небеса, и немножко ослабил хватку, чтобы не переломать пойманной крылья.

Он развязал горловину сумки, просунул кулак внутрь и разжал пальцы, позволяя добыче упасть на дно. Внутренности сумки беспокойно закопошились. 

Солнце плясало на горизонте, пробиваясь сквозь тучи жутковатыми алыми прожилками. Следовало возвращаться. Жнец не терпел опозданий. 

***

Больница остро пахла лекарствами, болью и безысходностью. Разрывала барабанные перепонки писком приборов и стонами умирающих. 

Егор ещё помнил каково это — умирать. Нырять в чернильное небытие, барахтаться там, захлёбываясь от ужаса. И не было никаких тоннелей с белым просветом. Были минуты, когда Егору удавалось вынырнуть в реальность, но и там не ждало ничего, кроме боли. Проникающей в каждую клетку тела, изнуряющей. 

Егор поёжился, сжал лямку сумки, шумно втянул носом воздух.

Он застыл на пороге палаты, не в силах заставить себя сделать шаг вперёд. С каждым разом это становилось всё труднее. Птица, будто чувствуя тревогу хозяина, закопошилась на его плече, вороша клювом неопрятно отросшие волосы.

— Как успехи? — Егор вздрогнул. Жнец оказался за спиной неожиданно, будто возник из воздуха.

Егор молча продемонстрировал сумку. Птиц внутри было мало — не больше десятка.

— Хреновый ты работник, Егорка, — жнец сокрушенно покачал головой.

Егор сглотнул резко пересохшим горлом. 

Жнец горбился, опираясь на потрёпанную трость. Резиновая нашлёпка с неё потерялась и трость касалась больничного кафеля с вынимающим душу стуком. Цок. Цок. Приготовьтесь, граждане умирающие, жнец вышел на сбор подушной подати. 

Словно прочитав его мысли, жнец оскалился щербатым ртом. Светлые практически до белизны глаза скользнули мимо Егора — в нутро палаты. Туда, где лежало его беззащитное, утыканное трубками тело. Егору захотелось прикрыться. Он непроизвольно загородил дверной проём спиной, вызвав у жнеца очередной невесёлый смешок:

— Что я там не видел?

— Забирайте, — буркнул Егор, протягивая мешок. Птицы внутри забились лихорадочно, испуганно. Чуяли, что человек собирается их продать. Заплатить за собственную шкуру — трусливую и малодушную. 

Егор мысленно извинился и пообещал, что скоро всё закончится. Как только он дождётся возвращения Аннушки из затянувшегося отпуска. Как только попрощается.

Птички не простили. Они гудели как потревоженный улей, когда жнец пересыпал добычу в свою огромную чёрную сумку. 

Егор сглотнул горькую желчь, отвернулся и, не давая себе передумать, шагнул в палату. 

Темнота, уже не пугающая — манящая покоем и отсутствием мук совести — поглотила всё вокруг.

***

Крыша прокалилась на солнце. Нос щекотало запахом битума. Небо — синее до щема в груди, очищенное от малейших белых прожилок — смотрелось кусочком лета в череде хмурых осенних дней.

Егор лежал на спине, нисколько не беспокоясь о чистоте одежды. Да и была ли она, эта одежда, на самом деле? 

Прокалённое солнцем покрытие приятно грело спину. Егор поднял ладонь, заслоняясь от кусачих лучей и блаженно сощурился. Если бы не предательская нитка на запястье, можно было бы представить, что он снова на пляже, рядом резвится Аннушка, до ушей перемазанная ягодным соком, жизнь проста и прекрасна. И не было в ней аварии, клинической смерти и сделки с неведомым существом на непонятных условиях.

— Опять страдаешь?

Егор поперхнулся от неожиданности и подскочил на ноги. 

Жнец стоял на самом краю крыши, уперев конец трости в хлипкое ограждение. Белые волосы трепал слабый ветерок. На боку чернела необъятная сумка. 

Кончики пальцев Егора зазудели от желания подойти и толкнуть в спину. Прервать поток белых птиц, оседающих в его морщинистых узловатых ладонях.

— Ищу птиц, — осторожно ответил Егор, подходя ближе.

— Без огонька ищешь, — вздохнул жнец. — Самому ещё не надоело так болтаться?

Он цапнул нить и потянул к себе, заставляя и Егора, и его птицу приблизиться. Сердце тревожно сжалось. Аннушка, если он не потерялся во времени окончательно, должна было приехать сегодня. Егору нужно продержаться всего один день.

Жнец поймал Егора за ворот куртки, приблизил его лицо, вгляделся и хмыкнул:

— На нет и суда нет. Готовься.

Ответить Егор не успел. Где-то внизу раздался хлопок, завыли сигналки машин. В воздух взвились клубы черного дыма. 

Егор осторожно перегнулся через край крыши. Город лежал как на ладони — крошечный и суетливый. Пламя плясало на груде камней, оставшейся от жилого дома. Со всех сторон уже начали стягиваться мигающие маячками машины спецслужб.

Черные клубы дыма расползались по округе, застилали небо, словно грозовые тучи. 

Первая птичка вынырнула из дымного облака и закружилась, потерянная. Следом за ней появилась ещё одна. И ещё. 

Горечь на корне языка стала почти нестерпимой. Егора едва не вывернуло. 

— Чтоб вас! — он пнул пока ещё пустую сумку и с силой вцепился в собственные волосы. — Не хочу!

Птицы застилали небо. Белая пелена. Лавина растерянных, сбитых с толку душ. Она пронеслась над крышей, шурша и роняя ажурные перья. Егор молился, сам не зная кому, чтобы все птицы пролетели мимо. Они часто пролетали. Будто знали, куда им двигаться дальше. 

На этот раз не повезло. От стаи отбились несколько, заметивших товарку с красной нитью на лапке, парившую над крышей многоэтажки.

Клин белоснежных птиц шурша бумажными крыльями двинулся к приманке.

Егор задрал голову, чувствуя как щиплет глаза от едкого запаха гари.

— Прости, Анька, — шепнул он и резко, не оставляя себе возможности передумать, дёрнул хвост алого бантика. 

Освобождённая, его птица замерла, а потом камнем бросилась вниз, покорно ложась в подставленные ладони жнеца.

— Определился, наконец, — добродушно усмехнулся старик. — Пошли, малахольный, верну тебя назад. Эх, снова одному отлавливать вас, потеряшек.

***

Темнота разорвалась вспышкой света и острой болью. Боль прошила до самых кончиков пальцев, заставляя выгибаться дугой и хрипеть.

Приборы истерично пищали. Кажется, Егор слышал людские голоса. В какой-то момент ему примерещился захлёбывающийся детский плач. Егор рванул на голос.

Набрякшие веки не желали подниматься. Он с трудом сглотнул сухим горлом и повернул голову.

Из темноты проступили белые стены, стойка капельницы, прикроватная тумбочка. 

Егор нахмурился и моргнул, не веря своим глазам. На тумбочке сидела птица. Белая, сложенная из бумажного листа. Без ажурных перьев, зато с надписью на крыле, выведенной нетвёрдым почерком второклашки. «Выздоравливай, братик».