Принцип двойки

Агата ниже на голову, но все равно умудряется смотреть на меня сверху вниз. 

Я долго изучал ее мимику, чтобы понять простую вещь — дело не в выражении лица. Она не поднимает снисходительно брови, не демонстрирует презрительную складку губ, не прищуривается, как если бы я был чем-то мелким, что надо разглядеть. 

От нее просто идет прохлада самообладания. Агата владеет собой так, как будто все ей подвластно, все ею контролируется — ритм дыхания, запах тела, любое, даже самое мелкое, движение.

Рядом с ней я ощущаю себя куском мяса, пронизанного сетью нервов. 

Агата была пифагорейцем Высшей Триады. 

Первой из священных Чисел ей явилась Семерка. Так уж вышло, что я был свидетелем того, как это происходило. 

Мне было одиннадцать, а ей двенадцать. Она тогда остригла волосы, из-за чего я страшно горевал. Не было прекраснее зрелища, как она, тонкая и легкая, бежит по улочке, ведущей к ее дому, а волосы цвета темного меда парят над узкой спиной. 

Но и без длинных волос она была прекрасна. Когда Агата сидела в саду своего дома, склонившись над очередной головоломкой, которыми ее исправно снабжала вся семья, я мог видеть хрупкие позвонки длинной шеи. 

Я представлял себе, что прохожусь пальцем по этим проступающим позвонкам, как по ступенькам лестницы — и палец тут же немел. Как и весь я, если не мог избежать с ней встречи и она смотрела на меня. 

Семерка настигла ее, когда она собирала из разложенных на одеяле деталей напольные часы. Часы ей не давались. Агата сердилась, что было понятно по алым пятнам на щеках. Она укладывала в корпус то одну шестеренку, то другую, но безуспешно. Я видел, как от внутреннего напряжения вздуваются вены на шее. 

Внезапно она замерла. Агата выронила из рук детали и задрала лицо к небу. Мне показалось, что она закричала, только ни звука не вышло из ее открытого рта. Все ее тело тряслось, я уже хотел бежать за помощью, но Агата быстро пришла в себя. 

Первые секунды она оторопело смотрела перед собой, а потом начертала в воздухе Семерку. 

Затем она рассмеялась так тихо и удовлетворенно, что я до сих пор помню этот смех. Часы Агата собрала так быстро, как если бы сама была мастером, который их делал. 

Семерка приходит только к самым умным. А после ее прихода умные становятся гениальными. 

— Опять ты пялишься на меня, — сказала Агата без всякой улыбки. — Как будто в детстве не нагляделся. Вечно подглядывал за мной. 

— Пялюсь, — согласился я. — Ты очень красивая. Всегда такой была. 

Я сделал шаг вбок и пропустил ее в лабораторию, в которой дневал и ночевал. 

— Это вообще не комплимент, — проворчала Агата. — С какого-то момента внешность действительно становится не только родительской заслугой, но и твоей собственной. Лет с шестидесяти. Я пока пользуюсь ресурсом, для получения которого ничего не сделала. 

Она прошлась по помещению, плотно заставленному стеллажами со стеклянными кубами, в которых возились гомункулы. 

— Я была во многих лабораториях, но только ты подкладываешь гомункулам всякую ерунду, — сказала она. — Мох, цветы, песок, монетки, стекляшки какие-то. 

— Это не ерунда, — возразил я. — Им отмерено всего ничего, не больше пары дней. В первые несколько часов после оживотворения они изучают себя. Разглядывают свои ручки, ножки. Ощупывают себя потешно. Потом прилипают к стеклу и изучают лабораторию. Меня изучают. Потом и это им надоедает. Или они начинают ощущать, что заемная жизнь покидает их. Тогда им становится очень грустно. Я стараюсь, чтобы им было, чем заняться. 

Агата пошла к кубу, в котором гомункул из сероватой глины мастерил себе из палочек домик. Он связывал палочки длинными травинками, но те были не слишком крепки. Гомункул злился и тряс крошечными кулачками. 

— Сделал его, когда был на взводе, — пояснил я. — Он многое от меня взял. 

Агата покачала головой. 

— Ты ж наш демиург, — сказала она. — Единственный озаренный Шестеркой во всем Университете. Хотела бы я знать, как ты ее получил. 

Я присел на узенькую кушетку, стоящую в углу. 

— Дааааа, — протянул я, — Шестерка — редкий дар. Я могу из неживого делать живое, в то время, как большинство обладает противоположной способностью. Но почему ты спрашиваешь о Шестерке? Ты же не за ней пришла. Число из Средней Триады тебе не нужно. Тебе нужно Число из Нижней. 

Агата рассмеялась. 

— Помнишь, значит, лекции с первых курсов. Как там нам говорили? Даже самая лучшая крыша дома с неустойчивым фундаментом все равно рухнет. Все верно, Виктор. Мне очень нужна Двойка. Иначе через пару-тройку лет ты будешь навещать меня в доме для скорбных умом. 

С Двойкой я мог ей помочь. Тем более, что Двойкой я был обязан именно Агате, когда в пятнадцать лет я мастурбировал в ванной, думая о ней. 

Двойка пришла ко мне во время оргазма. Несмотря на то, что принцип Двойки был принципом любви, она редко навещала мастурбирующих подростков. Она приходила к матерям, которые впервые брали на руки новорожденных детей. Приходила она к тем, кто воссоединялся с любимыми после долгой разлуки. Приходила к старикам перед смертью, когда они думали о всех, кого успели полюбить и пригреть за долгую жизнь. 

Моя же Двойка дышала жаром. У нее был вкус темного меда и звук прерывающегося дыхания. У нее был облик Агаты. 

— Почему я? 

Мне было важно услышать, почему она обратилась за помощью именно ко мне. Я готовился к самому безжалостному ответу. Самому рациональному, который и должен был дать обладатель Семерки-Разума, Восьмерки-Эволюции и Девятки-Совершенства.

Агата думала непривычно долго. Казалось, она перебирает множество вариантов, определяя самый оптимальный. Тот, который гарантированно даст результат. Подозреваю, что она понятия не имела о том, что я соглашусь ей помочь даже в том случае, если она просто молча ткнет в меня пальцем. 

— Мы с тобой не особенно общались во время учебы, — начала она. — Многие поражались, когда узнавали, что мы с тобой из одного городка. Как же так, говорили они! Целых два пифагорейца с соседних улиц! Такого не бывает! Почему вы не ходите, обнявшись? 

Я выжидательно посмотрел на нее. 

— Правда в том, что я терпеть тебя не могла. То, как ты смотрел на меня с самого детства. Как ты прятался среди деревьев, чтобы следить за мной. Ты в курсе, что я иногда специально дразнила тебя? Не для того, чтобы получить удовлетворение от власти над тобой, а для того, чтобы сделать тебе больно. Я раздевалась перед тобой, плавала нагишом, целовалась с тем белобрысым парнем. 

— Мареком, — подсказал я. 

— С ним. Ты был такой жалкий в своей влюбленности, такой дурной и безмозглый. Когда же я получила Семерку, это стало мне еще яснее. 

— Что-то изменилось? — спросил я? — С тех пор, как я собрал комплект из Двойки, Шестерки и Восьмерки? Такой я стал разносторонний, такой скомпенсированный. 

— Нет, — спокойно сказала она. — Твои успехи здесь не при чем. Я просто знаю, что ты по-настоящему умеешь любить. Гомункулов своих любишь. Однокурсников. Преподавателей. А все они обожают тебя. Свет Двойки в тебе самый сильный из всех, что я видела. 

Это было приятно слышать, но это не было всей правдой. Все-таки во мне было одно Число из Высшей Триады, и я чувствовал такие вещи. 

— А еще я знал тебя до того, как ты обрела свое первое Число. Я знаю тебя лучше их всех, которые видят в тебе только блестящую студентку с невероятным будущим. 

Агата уставилась на куб, в котором гомункул как раз доживал последние секунды. Он как будто плавился, теряя форму, которую я ему придал. 

— Приходи завтра, — сказал я ей. — Я с радостью тебе помогу. Попытаюсь помочь, во всяком случае. 

После ее ухода я сделал двух гомункулов и нарисовал в воздухе Шестерку. В одного, из желтоватой глины, я вложил свой волосок, а в слепленного из красной глины — кусочек земли, оставленный ее ботинком. 

Когда создания, грубо слепленные по образу и подобию человеческому, встали на шаткие еще ножки, я уже знал, что увижу. Желтый гомункул не стал изучать себя, он сразу уставился на своего соседа по кубу. Красный же гомункул задумчиво ковырял стекло, как бы размышляя, как ему выбраться наружу. 

***

Она пришла точно в оговоренное время. 

Я расстелил на полу одеяло и усадил Агату напротив себя. 

— Считается, что пифагорейцы Высшей Триады очень легко могут получить любое из Чисел оставшихся Триад. Ну, кроме Шестерки. Она, как мы знаем, выбирает кого попало. Никакой системы. Вы со своим могучим разумом и духом можете понять любой принцип, потому что обладаете самой высокой степенью концентрации. 

— Великий Пифагор, — застонала Агата. — Он мне еще лекции будет читать. Давай уже быстрее. Рисуй Двойку, а я уж как-нибудь сама настроюсь и войду в резонанс. 

— И все-таки у таких, как вы, есть одна проблема, — продолжил я, рассматривая ее лицо без всякого стеснения. — Вы в своих духовных высях забываете о том, что у вас есть тело. Тело для вас — это недоразумение. Материя, которая требует то еды, то сна, то совокуплений. Двойка тоже очень материальна. Она питается ощущениями, вкусами, запахами и звуками. 

— Ты трахнуть меня предлагаешь? — спросила Агата. — Так это не проблема, сейчас я трусики сниму. Жаль только, что нарядные не надела. Думала, что ты просто войдешь в состояние, а я буду внимать и учиться. 

Она встала с одеяла и выполнила ровно то, о чем сказала. Одной ногой она швырнула трусы в тот угол, где стояла кушетка, и села обратно, не заботясь о том, чтобы прикрыться. 

— Если что, просто скажи, учитель, — проворковала она, преданно заглядывая мне в глаза. — Я откинусь на спину, а ты платьице повыше задери, потом мне ноги раздвинь и начинай учить любить свое тело. 

Я понимал, что она делает. Почему она это делает. Но как же тяжело мне было. 

— Паясничаешь, трусишь, — протянул я. — Это вообще-то шутка, если что. Оммаж трусам. 

Не дожидаясь ее ответа, я нарисовал Двойку, и меня швырнуло в оглушающе яркий мир. 

Все вокруг меня пульсировало сотнями оттенков. Звуки были одновременно мягкими и наполненными. И все было невероятно красивым. 

Мох в кубах светился таким сочным изумрудом, что мне хотелось полностью погрузиться в этот зеленый. Залетевший в открытое окно шмель был похож на пушистого полосатого ангела, потому что золотой пух на нем вызывал экстатическую радость, а темные полоски давали глазу отдохнуть. 

Я сделал тихий вдох и задержал вечерний воздух в легких, ощущая, как он согревается внутри. 

Волоски на руках встали дыбом, как будто наэлектризованные. 

Раздевшись, я ловил кожей лучи заходящего солнца. Они гладили меня, а я гладил их в ответ. 

Агата что-то говорила, но звук ее голоса превратился в бессловесную музыку. Я различал повышение и понижение тона, слышал, как вибрируют ее связки. 

Наконец я обратил свое внимание на нее. Мне казалось, что из глаз моих, из каждой поры на нее льется розоватый свет моей любви. 

Вспомнив, как разговаривать, я попросил ее дать мне руку. 

Прошла целая вечность, прежде чем она ее протянула. Вечность, заполненная запахом ее тела и светом ее кожи. 

Я взял ее ладонь в свою и закрыл глаза. Я видел, как волны мерно лижут песок, с шорохом отбегая. Видел, как морская выдра держит на животе своего детеныша. Видел, как я целую Агату в выемку над ключицей. 

Ее рука сделалась теплой и расслабленной. Я открыл глаза и развернул ее ладонь тыльной стороной к себе. Линии разбегались, как притоки реки, и в их рисунке была своя гармония. 

Я чувствовал, что во мне, под кожей тоже бегут реки, поэтому я положил ее ладонь себе на грудь. Ее реки слились с моими — и в этом была любовь. 

Агата смотрела на меня глазами цвета крыжовника, и каждое пятнышко на радужке вбирало меня в себя. 

Мне стало слишко много всего. Казалось, что нужно что-то сделать. Чуть приглушить сияние, которое пронизывало меня. Так что я лег, выпустив руку Агаты. 

Я и не заметил, насколько я разгорячился. Тело мое было нагрето, как камень в летний безветренный день. 

Она убрала волосы с моего лба — и мне стало не так жарко. 

Что-то прохладное коснулось моего лица. Возможно, это были волосы Агаты, которые она успела отрастить, а возможно, это было ее дыхание. Это было неважно, потому что одно было понятно точно — это была она. 

На краю сознания у меня мелькнула мысль о том, что против моей Двойки бессильна даже Агата, будь она трижды адептом Верхней Тройки. 

Я улыбнулся, и в этот момент мои пересохшие губы встретились с влагой. 

Сладковатый вкус ее рта напоминал мне абрикосы в родительском саду. Я слизывал солоноватый пот с ее плечей и шеи, а потом соль и сладость смешались окончательно. 

Двойка не держится долго даже у тех, кто с знаком с ее воздействием с детства. Именно поэтому я торопился взять все, что она мне предлагала. И то, что мне предлагала Агата. 

Я слушал ее прерывистое дыхание, управляя его ритмом. Моя рука между створок ее бедер заставляла ее дышать чаще, а когда я чертил языком священные Числа на ландшафте ее тела — впадине живота и возвышенности груди — она замирала. 

Мир встал на свое прежнее место, когда я, как и говорила Агата, разводил ей колени. 

Я вдохнул ее запах. Больше всего я боялся, что она заметит уход Двойки. И она заметила. 

Агата вскочила и бросилась к платью, которое валялось у окна. 

Одевшись, она посмотрела на меня. Нижняя губа ее дрожала, как и руки. 

— Это была не я, — сказала она. — Это был не ты. Это была Двойка, которая упражнялась сама с собой. Не знаю, на всех ли ты так действуешь, когда призываешь ее, но я так не хочу. 

Я промолчал. Я мог бы сказать, что такое было в первый раз. Я мог бы найти какие-то умные слова, направленные на ее Семерку. Но все во мне ныло так мучительно, что было непонятно — тело ли это или что-то другое. Вроде души. 

Она ушла, и я, накинув на себя лабораторный халат, подошел к кубу, где сидели желтый и красный гомункулы. За ту бесконечность, которая прошла с момента прихода Агаты, стекло оказалось исцарапанным изнутри. Красный гомункул сидел с ракушкой в руке, свесив голову. Судя по всему, именно этой ракушкой гомункул и царапал стекло. Желтоватый гомункул сел рядом и обнял его со спины. 

Затем они вместе легли на моховую подстилку, вжавшись друг в друга глиняными телами. 

Когда красный, Агатин, гомункул принялся гладить желтоватого по голове, я отвернулся. 

Этого не могло быть. Возможно, та крупица земли, которую я вложил в красного гомункула, упала вовсе не с ее обуви. 

Агата больше не придет. Я слишком хорошо ее знал. 

Она пришла через неделю. 

— Ты все-таки поразительно рациональна, — холодно сказал я. 

Мне не хотелось больше ее видеть. Не хотелось больше ощущать близость ее тела. Не хотелось следить за ходом ее мыслей. Было больно оттого, что она приходила ко мне только потому, что сквозь меня ей светило то, чего ей не хватало. 

Лицо у нее было бледным и осунувшимся. 

— Я тут поняла кое-что, — сказала она. — Поняла, почему мучила тебя до Университета, а потом и вовсе избегала. Не так-то я и умна, надо признаться. 

Я поднял руку, чтобы нарисовать Двойку, но она остановила меня. 

— Лучше без нее. 

Без Двойки я боялся дотронуться до нее. Просто стоял, свесив руки, и смотрел на то, как она подходит все ближе. 

Когда она подошла ко мне вплотную, я опустился на колени. Агата положила ладони мне на щеки, заставив посмотреть на нее. Потом я вжался лбом в ее живот. Я чувствовал, как она напряжена. 

Агата неловко погладила меня по голове. Она перебирала мои волосы, и я плавился от ее прикосновений, словно кусок глины, оставленный под дождем. 

Мои ладони легли ей на изгиб поясницы, а потом скользнули ниже по ткани платья. 

— Спасибо, что ждал меня все это время, — сказала она и стянула с себя платье. 

На этот раз все было иначе. Краски пропали. Звуки пропали. Я слышал только грохот собственного сердца. Вместо этого губами я ловил пульс на ее запястье, ощущал, как она скользят ее волосы по моей коже. 

Мы были очень неловкими и осторожными. Шепотом я спрашивал у нее разрешения сделать то, что не успел в прошлый раз. Зато со мной была она, не опьяненная никакими Числами. И открывалась передо мной тоже она. 

Двойка не пришла к ней ни тогда, когда она вцепилась мне в волосы, передавая моему языку свои содрогания. Она не пришла к ней, когда Агата смотрела на мое лицо, искаженное удовольствием. 

После всего мы долго лежали, обнявшись, похожие на двух гомункулов — из желтой глины и красноватой. Двойка и тогда не явилась ей. 

Она ушла к себе спать, робко погладив меня по лицу. 

Ночью я проснулся от звона стекла. 

На засыпанной осколками моховой подстилке стояли, взявшись за руки, гомункулы. Они до сих пор были живы, как будто при создании я передал им втрое больше витальной энергии. 

Красный гомункул стоял, замерев. Голова его была задрана к потолку. Затем он отмер и сделал странный жест, похожий на силуэт Двойки. 

Они растеклись в два комочка глины, напоследок выкинув навстречу друг другу два протуберанца — желтый и красный.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 30
    15
    236

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Karl
    Kremnev207 05.10.2023 в 20:55

    "Моя рука между створок ее бедер заставляла ее дышать чаще," створки бёдер шкафа?

  • annaburdenko
    Анна Бурденко 05.10.2023 в 20:56

    Kremnev207 

    да, я же не знаю значения слов, поэтому наугад вставляю. Вот из шкафа взяла 

  • susan
    Юлия Романова 05.10.2023 в 23:33

    Чудесная история, и как ее украсили гомункулы!

  • max_kishkel
    Макс Кишкель 05.10.2023 в 23:54

    Как же всё было хорошо до "пифагорейца высшей триады". Лайк, не дочитавши.

  • USHELY
    Ушеля 06.10.2023 в 08:27

    Хорошо.

    Мне показалось, что для 11 лет слишком взрослое волнение было у ребёнка к Агате. Или описание 

  • annaburdenko
    Анна Бурденко 06.10.2023 в 08:38

    Ушеля 

    спасибо, Руслан! 
    дети разные бывают, а уж ранняя первая любовь - это сокрушительная сила. 

  • alisa_lokalova
    Алиса Локалова 06.11.2023 в 00:07

    А хотела бы я, чтоб хотя бы процента 2-3 любовных романов с литнетов и ко были написаны хоть вполовину так чувственно)

  • kiasp75
    ФилинЪ 06.11.2023 в 00:20

    Алиса Локалова 

     а Я хотел бы , штоб хотя бы 5-8 моих романов с туповатыми сисястыме поэтессаме не кончались такими рецензиями моих чувственных и написанных на половину уйем шедевров...