Длинный и небо. 34. Сын полка

Месяц жил пунктирными проблесками, словно ото сна просыпался. Что помнил и видел: вот — приехали с автобазы начальники, уже знакомые по разборам доносов, тихо за закрытой дверью с матерью разговаривали: тело не пострадало, его опознали — Найденов, Виктор Иванович Найденов. За телом поедете? «Нет, мы с ним давно чужие люди». Тогда похоронят на месте.

Новый пунктир. Мать зовет в комнату, запирает накрепко дверь. Берет его за руку, долго-долго сидят. Потом слышит кряхтение деда «матери не показывайся» и тихий, бархатный голос в прихожей, и следом — стук в дверь. Открывает — в костюме, серый в полоску Станислав Эдуардович. Встает у двери, важно, руки на причинном месте сложив. Мать кивает, чтобы сел на зеленом диване рядом с собой. Станислав, не сгибаясь, садится. Берет его руку, кладет на свою и на женькину. Долго-долго без движенья сидят. «Теперь мы семья, — глубоко мать вздыхает, — с этого дня мы должны держаться друг дружки. Больше нет никого, кроме нас». «А бабушка с дедушкой?» — с болью Женька вставляет. «Да, да, дай бог здоровья родителям. Женя, послушай. Я папе вернула ключи. Но у тебя же есть свой?» Женя кивает. «Сейчас надо разобраться с вещами. Что-то отдать, что-то может, в комиссионку снести. Квартира его отойдет государству. Нужно с вещами успеть. Ты пойдешь к папе в дом?» За то, что мать снова папу папой зовет, Женя все простить ей готов. Мать ладошку протягивает — Евгений ключи в руку кладет. «Может быть, ты пожить там захочешь?» «Нет, ни за что без него» «Понимаю» — бархатно вставляет словцо кровный падре, и Женьку кольнуло: одно вставил слово, а будто час собрание вел председателем! И одобрил его резолюцию — вот умеет же, а?

«Есть такие люди, сынок, что сразу пространство собой заполняют».

Еще один проблеск. После школы, сняв желтую куртку, Женька зашел к старику. Бабуля теперь спала в зале, Женя — в комнате мамы, а деда Михайло Иванович совсем расхворался, и занял спальню собой целиком. Там у него стоял табурет у кровати, капельницы, банки и склянки. Мать жила на квартире отца, разбиралась с вещами. Дед на его просьбу машину забрать, чтобы привезти свои вещи от папы, вяло кивнул. Потом в спину добавил: «скорей уж права получай». Чего там «скорей»? Куда торопиться? Раньше шестнадцати лет не дадут. Женька пожал плечами, поехал к отцу. По лестнице поднимался, словно тащил мешок кирпичей на горбу. Зашел на площадку, мощеную кафелем, в прокуренном, гулком подъезде. Постоял, подышал, глядя на площадь за грязным общим окном. На кинотеатр, на ЦУМ. На прохожих. Последние кадры, больше не будет здесь жить, и видеть это не будет. Как так? С ума ведь сойти... Закрыл глаза, на носках покачался. Расчувствовался, слезы утер. Быстро потом позвонил, постучал, а открыли не сразу... Слышал шаги за дверным полотном, то удалялись они, то слышнее звучали. Наконец, тихий мамин фальцет — это кто? Женя — ты?

Не было у папы глазка на двери, принципиально не ставил. И странным жилье показалось: вещи на месте. Диван, телевизор, уголок музыкальный. Стереосистема, пластинки, стильные черные столбики для кассет. Елка паркета блестит на полу. Жилье как жилье. Мама в халатике ситцевом белом, в простом полукресле сидит под включенным торшером, у стеллажа с библиотекой отцовой, ножкой качает, вечный хвостик на макушке луковкой вверх. Половина книг — на полу, в беспорядке. Вероника книги с полки берет по одной, быстро пролистывает, иные не открывая, а только пальцем так — тр-р-рым — шерстит страницы в натяг, посмотрела и на пол, в общую груду. Станислава сначала не видно. Потом слышится скрип, поворачивается — «Отец» — хотя без кавычек возможно, но они в Женькином разуме пока не снимаются, в атласном синем халате и... папиных тапочках, с острыми носами, как у мультяшного гнома! Как туда только свои копыта засунул?! Станислав сидит на корточках у балкона — эдаким сложенным «эмбрионом» затих. Голую массивную коленку отставил. Женю не видит. Паркетины у выхода на балкон, где они с порожком железным смыкаются, подняты и вверх налипшим гудроном повернуты. Повернул свою большую, светло-золотистую шевелюру, тронул пальцем оправу. «А-а, сын? А мы в процессе генеральной уборки» «Помочь чем?» «Не стоит, мы справимся сами, да, справимся». «Тогда я аппаратуру возьму?» «Конечно, бери, — и матери, тихо, — ты там посмотрела?» Мать кивает рассеянно. Длинный носит одно и другое, и с каждым визитом в квартиру примечает приметы сожительства: запах готовки на кухне. Белье на балконе. Платяной шкаф, открытый, и вещи на вешалках, папин костюм и его... этого... «папы в кавычках», сверху, серый в полоску. «Так вы что, здесь живете? Опять?!»

И пулей, по лестничным маршам на улицу, чтобы задыхаясь от гнева на «Волге» по городу гнать, давя тени родителей... тени ног в сказочных тапках.

Новый пунктир. Обхватив голову, сидит за уроками, мучает физику, вроде несложный урок, а голова словно колокол, пустая, но ждет звонаря. Есть чуйка, он на подходе. И точно, звонок! А дальше, звонкий бабушкин голос: вы зачем сюда пришли? Благословиться на свадьбу? Вон отсюда пошли, чтоб глаза мои вас не видали! Чтобы духу вашего я тут не слышала! Сейчас благословлю кочергой, православные выискались! Фашисты вы, уморили настоящего человека, да чтобы вас черти на том свете благословляли!

Дверь хлопает с силой

— Ишь, «мы жить тут готовы», помогать за дедом ухаживать! В тесноте им да не в обиде. Поперли с витькиных метров, пришли, заявились, — подбежала к окну в женькиной комнате, быстро открыла форточку, прокричала, — да я вам на коврике места не дам! Псы окаянные...

Бабуля потом долго плакала, с перерывами на смену «утки» у деда. Женька сидел, утешал. Потом к деду зашел, тот был без сознания, но очнулся. Исхудавший, со впалыми щеками, со свалявшимися остатками некогда пышных, даже в старости, полуседых, русых волос. Подозвал жестом, взял его за руку...

А Женя припомнил: «Деда, все равно тебе умирать, отдай мне машину!» «Какой "умирать"? Я еще поживу»

Оказалось, недолго.

Зачем пошутил?

***

Дом офицеров с колоннами. Много военных, стариков-ветеранов. Венки и цветы. Дедовы похороны. Потрясла же не смерть, к ней давно подготовился, а мысль, что отец был вот тоже —убранный в ящик, обтянутый красной материей. До того жил надеждой, даже уверенностью, что папа да, умер, но таким образом, что он вроде жив. Только его больше нельзя вживую увидеть. А после того, как под музыку из Дома Офицеров прошли с толпою военных, неся впереди ордена на пурпурных подушечках, как потом в землю деда зарыли, и караул в небо выстрели залпом три раза, поверилось в смерть. То есть — вообще. И вопрос завертелся в мозгу: а отца кто проводил? Вроде он слышал, что с автоколонны туда хотели поехать, но ждали кого-то из родственников. А их-то и не было. Чепыгин был в командировке в Болгарии. Связаться с ним было нельзя. Он бы, конечно, с места б сорвался. И вот пока туда-сюда, принимали решение, отца схоронили. Но ни речей последних, ни близких людей, ни залпов он не дождался. Конечно, он умер. И ему все равно там, должно быть, но отчего же так больно, обидно?

***

Полезное свойство у смерти: зло уменьшает в масштабах. Вот бабуля кричала району о подлостях дочки и зятя, проклятьем клеймила, чтобы ноги их не было здесь. А вот уже и не важно. Тихо переместилась бабуля в дедову спальню, «на очередь встала» — промолвила, дверь закрывая. Отчим-отец и маман — заняли понятно же, зал. Женька — покорно занял мамину отдельную комнатку. И зажили вместе, чуть-чуть оглушено. Очень многое сразу смертями решилось. И препятствие убрано между Стасом и сыном. И жилплощадь — пожалуйста, нате. Есть у смерти полезные стороны, а точней — у смертей. Главное, к ним не иметь отношения.

А и то — разве есть?!

***

И под кисеей оглушенности вдруг совместилась с мечтой жизнь Вероники! Одной крови, одним кровом — она, муж и сын. По нишам своим, как в несессере. И Никитична, мать, успокоилась. Не благословила, и все же... Самим общим житьем их семью утверждала, растила цветы в палисаднике и на лавочке с кумушками растабарывала, а что растабарывала, то уж без разницы. Бывший-будущий муж работал в больнице, или на кафедре, по вечерам повязав галстук, с дипломатом уходил на частный «покос». К Женьке не лез. Сын погрузился в учебу, возился с учебниками, возобновил баскетбол. По утрам со всеми здоровался.. Гараж он не то чтоб забросил, а вообще отстранился от веселых разъездов. Да и что за разъезды без деда. Станислав за утренним чаем деликатно промолвил, что если Евгений в ГАИ попадет, никто его не спасет, а машину могут забрать. Лучшим выходом было бы оформление в наследство ее не на мать Веронику, а на него напрямик, но поскольку не прав на вождение, то... Хотя за машиной надо следить, «да, нужно следить», — мать эхом кивала, из гаража выезжать, по кварталу прокатываться, как ты умеешь. И говорилось оно, словно «Волга» железно за Женькой. Удивительно было. Сколько раз Ника с падре чудили, а сейчас вот по правде решили, как ждал. Машина же по сути его, могли ведь продать. И мысль шальная мелькала — а может, и в прошлом — по правде? А, впрочем... Позабыть-позабыть, с ума не сходить.

И притом как в ванночке с проявителем, на фотобумаге проявлялись в женькиной стати черты основного родителя: рост, строение черепа, длинные ноги, коленями немного друг к другу подломленные. Мать при бабуле с любовью и удовольствием детали перечисляла. Словно читала чертеж. Раньше бы Женька сбесился, а сейчас только молча глотал. «Похож, ну и ладно. Кровь одна, что я сделаю». Только папой Стаса до сих пор не зовет. Саботирует? Нет. Они и сам — честно-честно — не знает, замок непонятный защелкнут на челюсти: не может язык повернуть, вот и все. «Но, послушай, он твой отец, и он не заслуживает холода с твоей стороны...— мать смотрит в глаза, сидя рядом с Женьком, пытающимся погрузиться в учебник, — и он страдает от твоего равнодушия». И впервые в Евгении не злость поднимается, а что-то другое: неудобство, сомнение. Прежде клялся себе, что никого отцом звать не будет. А теперь вроде и причины нет упираться. И боль причиняет — зачем?

Пытается Женя — и снова замок.

***

***

И под кисеей оглушенности вдруг совместилась с мечтой жизнь Вероники! Одной крови, одним кровом — она, муж и сын. По нишам своим, как в несессере. И Никитична, мать, успокоилась. Не благословила, и все же... Самим общим житьем их семью утверждала, растила цветы в палисаднике и на лавочке с кумушками растабарывала, а что растабарывала, то уж без разницы. Бывший-будущий муж работал в больнице, или на кафедре, по вечерам повязав галстук, с дипломатом уходил на частный «покос». К Женьке не лез. Сын погрузился в учебу, возился с учебниками, возобновил баскетбол. По утрам со всеми здоровался.. Гараж он не то чтоб забросил, а вообще отстранился от веселых разъездов. Да и что за разъезды без деда. Станислав за утренним чаем деликатно промолвил, что если Евгений в ГАИ попадет, никто его не спасет, а машину могут забрать. Лучшим выходом было бы оформление в наследство ее не на мать Веронику, а на него напрямик, но поскольку не прав на вождение, то... Хотя за машиной надо следить, «да, нужно следить», — мать эхом кивала, из гаража выезжать, по кварталу прокатываться, как ты умеешь. И говорилось оно, словно «Волга» железно за Женькой. Удивительно было. Сколько раз Ника с падре чудили, а сейчас вот по правде решили, как ждал. Машина же по сути его, могли ведь продать. И мысль шальная мелькала — а может, и в прошлом — по правде? А, впрочем... Позабыть-позабыть, с ума не сходить.

И притом как в ванночке с проявителем, на фотобумаге проявлялись в женькиной стати черты основного родителя: рост, строение черепа, длинные ноги, коленями немного друг к другу подломленные. Мать при бабуле с любовью и удовольствием детали перечисляла. Словно читала чертеж. Раньше бы Женька сбесился, а сейчас только молча глотал. «Похож, ну и ладно. Кровь одна, что я сделаю». Только папой Стаса до сих пор не зовет. Саботирует? Нет. Они и сам — честно-честно — не знает, замок непонятный защелкнут на челюсти: не может язык повернуть, вот и все. «Но, послушай, он твой отец, и он не заслуживает холода с твоей стороны...— мать смотрит в глаза, сидя рядом с Женьком, пытающимся погрузиться в учебник, — и он страдает от твоего равнодушия». И впервые в Евгении не злость поднимается, а что-то другое: неудобство, сомнение. Прежде клялся себе, что никого отцом звать не будет. А теперь вроде и причины нет упираться. И боль причиняет — зачем?

Пытается Женя — и снова замок.

***

А страна потихоньку бурлить начинает. Ускорение чаще поругиваются. Перестройка идет, но кого и чего — непонятно. Только в анекдотах цветет, да в частушках-припевочках! 

Раньше пили каждый день,

а теперь с получки,

этот хрен с пятном на лбу

доведет до ручки

Один за другим сонный мир сотрясают лихие события. Вот случай на АЭС, представленный как большая авария, почему даже первомайская демонстрация в Киеве не отменилась, через полгода выросла до масштабов вселенских сражений. Каждый вечер в программе «Время» сводки с места боев. Саркофаг! Новое слово и пьеса. Тысячи людей, военных, гражданских, из песка и бетона могильник огромный возводят. Слов нет — подвиг, куда там комсомольским починам. Вот только подвиг с оскоминой — как, почему вдруг рвануло? Столько лет все путем! Что не так, что случилось?

Ускоренье важный фактор,

но не выдержал реактор,

и теперь наш мирный атом

вся Европа кроет матом

Или копилось, копилось и вдруг прорвало? Зло, про него говорим? Вроде ускориться должны, а не спать на рабочих местах, внимательней стать и строже к себе. Вот только глядь-поглядь на говорливого генсека и его модную женку, милым цербером с ним всюду таскающимся, впереди него под камерами красующуюся, и как-то строже к себе быть не хочется. То есть вот — мы к себе строже, а вождь свою бабу в нарядном тряпье впереди себя выпускает. Он не может ее из кадра убрать, позади удержать? Кто из царей до него своих баб в работу впускал? Он что, ненормальный? Или это ему — так и надо, нормально, тогда что он нацарствует?! Блин, да как ему руль-то доверили? Кто по факту правит страной?

Мишка-Мишка, обормот,

дай Раиске окорот!

Пусть узнает вся страна, 

ты Генсек, а не она!

А вот красивую программу приняли наверху: каждой семье к двухтысячному году по отдельной квартире! И повторяют, повторяют, дикторы сладко так повторяют...

Про никиткин коммунизм,

ты уже не спрашивай.

По квартире к нулевым 

обещают каждому.

И вот — Чернобыль ба-бах! И молчок. И эшелоны цемента идут и идут на реактор. Конечно, тут ни о какой квартире отдельной речь уже не идет. Надо могильник закрыть. Так хоть прямо скажите! За слова отвечаете перед народом?! Или что, как Хрущев, пообещал коммунизм в восьмидесятом году и в сторонку? А он разве не от имени власти народной его обещал?

Обещанки и обманки 

— луракам потеха

Было б что пообещать только у генсека.

Да и вообще непонятки волшебные с «перестройкой» творятся. Что и куда перестраивают, что должно быть в итоге — нет внятной речи. Только мишкино болботание, что утомлять начинает, мантры и мантры, гласность и ускорение, перестройка и... а, вот еще «социализм с человеческим лицом». А, вот еще «Европа от Атлантики до Владивостока». Позвольте, а как? Там же капитализм, проклятый и загнивающий, а у нас будет «с человеческим ликом», его антипод социализм? И как же они вдруг сольются? Нет, ничего не понятно. А еще — процессы текущие вызывают у народа в мозгу замыкание: в мае, значит, закон, всем шишкам на местах с нетрудовыми доходами надо бороться (смачная фраза, долго будет жить, не умрет!) для чего энтузиасты во власти начинают личные подворья народа щемить, кур считать и за трактор казенный, которым участок личный вспахал, по административной линии спрашивать, а в ноябре — разрешают индивидуально трудиться, на личном сырье, как-то, где-то добытом, на своем оборудовании, тоже с неба упавшем... может, с тайных доходов закупленном... а трудовые те ли доходы? В общем, напринимают законов — и искры из глаз у народа! Вроде как в анекдоте про склад, где синие и белые ящики, куда из Москвы контролеры пожаловали. Значит, вызывают они начальника склада: как перестраиваетесь? А вот, говорит. При проклятом застое ставили синие ящики снизу, а белые сверху, а теперь синие сверху, а белые снизу«. «Правильным курсом идете! А завтра как перестроитесь?» «А завтра поставим их парами, как мальчика с девочкой, синий и белый, синий и белый» «Ну а дальше-то куда пойдет перестройка?» «А дальше будем три синих, три белых» «Неправильно, три белых, и только потом — по три синих! Вот верный курс ускорения!» Так вот и у людей, глядя на активность вверху, где все-то они ящики местами меняют, правильные слова говорят, возникает оно — недоверие. Кто-то умный Блока цитирует, мол, там, в управлениях, «за жолтыми окнами»... Впрочем, оставим аллюзии. Пока «эти нищие» вполне ничего. Еще обмана не выявлено. Еще ничего непонятно! «И не надо нам это, понимаете, ставить перестройке палки в колеса».

Июньский пленум расставит нужные точки над Ё

Летом Женька перед отъездом в спортшколу к бабуле зашел, та за столом в телевизор уставилась, где Горбач на трибуне, с докладом, над залом многоголовым витийствует, клеймит врагов ускорения:

«В реальной жизни, как мы видим, развиваются не только позитивные тенденции — они, разумеется, доминируют в обществе, — но действуют и тормозящие факторы...»

«Тормоз перестройки» — хмыкает Женька, а с ним и тысячи слушателей.

Ага! «Тормоза перестройки» — вот кто баловал с ящиками!

Тормоза перестройки....И снова — ба-бах! Теперь на Черном море ЧП. Рулевой на вахте заснул и пассажиров четыреста душ — к небесам, а теплоход круизный — на дно... Шок и ужас, кошмар! Сначала АЭС, теперь «Адмирал...»

Как же так, капитаны, разве мало вам места на море? Ведь столько лет без аварий, без катастроф! И рубанул сухогруз ведь тютелька в тютельку своим носом, как айсберг в «Титаник», в самое уязвимое место. Как направляли! Неужель так бывает? Да что же такое твориться?

А вот так. Пора привыкать. Ускорение!

И потому уже с пьянством борьба никого не злит, не печалит. Привыкли. Фактом стала прежде вещь невозможная: подпольные склады с левой водкой, хлестание политуры с одеколоном, эксперименты с клеем «БФ»... спекуляция, цыганское счастье, дефицитный вдруг сахар — все в самогон, в самогон... Очереди немного поменьше, метров до ста. Но кому это нужно? Зачем?

В шесть часов поет петух,

                                       в восемь — Пугачева,

Магазин закрыт до двух,

                                       ключ у Горбачева.

Да и по фигу.