ТАК ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ

Майский закат догорал за огромным больничным окном. В палате нас было четверо кардиологических: я, ещё двое таких же, назначенных на стентирование, и тридцатитрёхлетний Лёха из Брянска, дожидавшийся донорского сердца...

О том, что такое стентирование, меня просветили те самые двое соседей по палате — Валерий Петрович и Родион. Первый— пенсионер, бывший завуч школы. Второй — отлетавшийся пилот, «Сбитый лётчик», как он шутливо сам себя называл.

-Стент — это трубочка такая тонкая металлическая, как пружинка. Расширяет коронарный сосуд, приток крови к сердцу обеспечивает. Вводят в руку через катетер, и манипуляторами там всякими достигают сердца. Полчаса полежал на операционном столе, и свободен. Гуляй. Век высоких технологий. — компетентно объяснил мне все тонкости процедуры Сбитый лётчик. — Тебе сколько лет-то, Сергей?
— Сорок семь.
— Ну, какие наши годы — ещё оставим за спиной горы выпитых бутылок и толпы обманутых женщин...

Сосед Лёха грустно усмехнулся. Он самый молодой среди нас, но «долгожитель» : до нашего поступления пробыл здесь в ожидании донорского сердца почти две недели. Страшный диагноз Лёхи в корне изменил приоритеты — на его фоне мы все трое казались себе симулянтами. Хотя как сказать: бывшему завучу будут ставить уже третий стент, два предыдущих барахлят, не обеспечивают сердечку тот самый необходимый приток.

Угораздило же меня загреметь в больничку аккурат в самую рабочую страду: аврал за авралом. Теперь клиенты сожрут. Впрочем, кому нужен адвокат, постоянно держащийся рукой за пламенный мотор, и хватающий ртом воздух. Уж лучше отлежу положенные десять дней — дворцы правосудия без меня не рухнут.

Тревоги в душе добавляли вести из соседних отделений. «Леталка» — витало в воздухе это страшное слово. Какой-то пятидесятипятилетний дядька умер во время операции по шунтированию.

А первые дни мы, трое «стеников», как шутя называли друг друга, подтрунивали над смертью в стиле гробовщика из «12 стульев» , мол, кто из нас лет этак через пятьдесят гикнется, кто преставится, а кто богу душу отдаст...
Но после таких грустных вестей с кадиологического фронта стало как-то не до шуток.

Май радовал буйным цветением, пением птиц, великолепной погодой и неповторимо красивыми закатами. И мысли о чьей-то смерти казались дикими и нелепыми. Прогулки в близлежащем маленьком лесопарке как-то снимали все страхи и стрессы. Я и бывший завуч неспешно прогуливались под соснами.

— Меньше слушай нашего Сбитого лётчика — наставительно объяснял Валерий Петрович, вдыхая сосновый воздух — отлетались мы, все трое отлетались, раз стентирование назначили. Стенты точно так же забиваются, как сосуды. У меня их уже два стоит, знаю, что говорю. Так что диета, никаких пьянок, стрессов поменьше, и с дамочками поаккуратнее: мраморные они, не мраморные — наше дело сторона... Шучу, конечно. Но разгульный образ жизни с этими железяками противопоказан. В молодости-то кажется, что у нас две жизни, одна запасная. А вот как прозвенит звоночек, попадёшь в заведение вроде нашего, так сразу понимаешь — ни фига подобного. Жизнь у нас одна, и другой нет. Ту что есть всеми силами беречь надо. Что мрачный такой, грустно накануне операции?
— Да лезет в голову всякая фигня: а ну как неправильно поставят этот стент, да перекроет он кровоток и прочая. И вообще, как жить с этим железом в организме...
— Нормально поставят, не боись. И потом, что ты хотел, с твоей-то работой? Стрессы — они ни для кого бесследно не проходят. Рано или поздно приходит расплата. А как же Лёха — сердце своё посадил за тринадцать лет в литейном цеху. Вот кому надо бояться. У него всё серьёзнее и страшнее, чем у нас вместе взятых.
Не всё так плохо, посмотри на ситуацию с другой стороны. Знаешь, сколько стоит стентирование это? А пересадка сердца донорского Лёхе? Но нашло же государство наше деньги на проведение таких операций, а мы всё скулим, ругаем его да критикуем...

К нам робко подошла Альма — немного пугливая, но очень добрая бездомная дворняга. Предусмотрительный Петрович достал из пакета пару сосисок и скормил несчастной:
— Она раньше совсем доверчивой была, пока какие-то уроды зимой прямо в морду хлопушкой не выпалили, медсестра рассказала — грустно пояснил пенсионер. — Любишь собак?
-Боготворю, если честно. Стану миллионером — создам приют для всех бездомных псин. Сердце выносит, когда вижу бездомных.
— Я сам такой же — одобрительно взглянул на меня Петрович. — Зачтется нам с тобой на том свете. Хотя и на этом хотелось бы задержаться. Особенно Лёхе нашему — не жил совсем, ни жены, ни детей... Старенькая — задумчиво посмотрел на собаку мой сопалатник. — Вот и я тоже. Так и не заметил на педагогических фронтах, как старость пришла. И жизнь уходит, как песок сквозь пальцы утекает. Восьмой десяток, а туда же, так хочется ещё поскрипеть, покоптить это небо. Зачем в мир этот пришёл? Не задумывался никогда над вопросом — в чём смысл жизни? Чего плечами пожимаешь? Изучали ведь философию в университетах. Я так думаю, что в самой жизни. В том, что здесь и сейчас: в этой весне, в этой природе вокруг, в закатах, что каждый вечер из окна наблюдаем. В том, что живы, наслаждаемся всем этим. Так что не грузись операцией, ты ещё молодой. Правильно сказал Родион — много лет с этой железякой проживёшь, и столько же проползаешь, только без излишеств.
Вот только как у Лёхи сложится...

Утренний обход решил судьбу всех троих «стеников»: операция завтра. И то слава богу: хватит, почти неделю тут ошиваемся с этими обследованиями.
— Сперва коронарография — объяснил осведомлённый Родион. — Вводят в организм контрастное вещество, смотрят степень сужения сосудов. А после этого стент ставят... В общем, послезавтра, всех нас, прооперированных, коленом под зад. Кроме Алексея — осторожно посмотрел в его сторону Сбитый лётчик...

Вечерело.
— Сергей, пойдём прогуляемся, Альму покормим — предложил погрустневший Лёха.
Дворняга простодушно ждала нас на том же месте, где и всегда, благодарно приняла угощение, долго лизала руки.

— Значит, послезавтра выписываемся? — неожиданно спросил Лёха.
— Как, и ты тоже? — удивился я.
— И я тоже.
— А как же пересадка?
— Не так это просто — вздохнул Лёха. — Я прямо спросил лечащего: что делать, если не дождусь донорского сердца?
— И что ответили?
— Езжай пока в свой Брянск. Как только будет материал для трансплантации — вызовем.
Сколько я ещё протяну со своим дряхлым мотором — непонятно, не говорят.
А для себя решил: если не дождусь — значит, надо завершить все земные дела, набраться мужества, и встретить неизбежное. Я же один, никого у меня. Не так страшно будет уйти. Вот без всякой бравады — не очкую. Только знаешь, как-то хочется ещё хоть пару лет протянуть, чтобы ещё раз увидеть эту весну, солнце. Правильно сказал наш Петрович, Счастье — это сей час. То что вот сейчас видим — Альма, небо, сосны. Слыхал, как ночью поют соловьи? Вы спите, а я не сплю, боюсь жизнь проспать — сколько мне осталось. Запутался совсем — то боюсь, то не боюсь.
— Да брось ты, Лёха, ты ещё всех нас переживёшь. Дождёшься ты нового сердца. Кардиология как далеко шагнула. Помнишь, читали: больной с пересаженным сердцем на много лет пережил своего кардиохирурга.
— Да? Знаешь, Сергей, так хочется надеяться...

После прогулки каждый думал о своём. Залетевший в палату огромный весенний шмель произвёл фурор: долго гудел, жужжал, и не хотел вылетать наружу.

Майский закат догорал за огромным больничным окном. Мы молча смотрели на уходящее солнце. Говорить было не о чем. Давно были обсуждены все философские и кардиологические проблемы, рассказаны все анекдоты, переговорено обо всех женщинах земли.
Послезавтра выпишут всю палату, на смену нам придут другие. После несложных операций мы разъедемся по домам, и вскоре забудем друг друга, как случайные попутчики в купе. А Лёха уедет в далёкий Брянск — ждать донорского сердца.

Мы молча смотрели на уходящее солнце.

Питер, 19 июня 2014 г.