Неотправленные письма для Лизы (Повесть в письмах) Конец
Письмо № 8
Снова видел Вас во сне Лиза.... и все как наяву. В этом сне я проснулся внезапно от чьего-то присутствия там, где изначально я был совсем один. Вы в полутени сумеречной поры тихо сидели на краешке моей постели и нежно смотрели, смею надеяться на мою непутевую персону.
Ваше присутствие было одновременно желанным и неожиданно пугающим... как будто Вы не на кровати моей сидите, а внезапным порывом ветра распахнули дверь в мои самые потаенные мыли и мечтания, где-то между душой и разумом. Но вот преграда этой неожиданности преодолена посредством вашей невинной улыбки, и мы тихо беседуем шепотом, как будто дети, которые боятся разбудить кого-то, хотя вокруг нет никого.
— Зачем Вы здесь...? — моя затаенная надежда в направлении вашего взгляда.
— Ты ждал...
Мое: Да.. ,- как будто ответ и утверждение заключенные в одной, такой привычной и в данных условиях обретающей смысл счастья фразой.
Ваша рука в моей, а за окном кажется, зарождается утро, теплая волна первых рассветных лучей накатывает, проникая желтыми протуберанцами сквозь оконное стекло, и отраженный солнечный свет рассыпается в золоте пыли, я широко открываю глаза и просыпаюсь...
Это мое рождение, совпавшее с зарождением дня, в утренних сполохах солнечных лучей и прозрачной глубине океана бескрайних голубых небес.
Ночь — последний глоток прохлады и покоя, день — тепло новой жизни и надежда. Так устроен наш мир, за рождением — жизнь, после жизни — смерть, для тех, кто верует, за смертью снова приходит жизнь... возможно иная и даже лучшая, и в мирозданье отраженье находит лишь одно движенье...
О как я рад сегодняшнему дню Лиза и благодарен этой ночи за подаренный сумеречно-утренний сон на пороге яви и небыли, но в этот день мне предстоит нерадостное дело — участвовать в похоронах хорошего человека... Он никогда не был мне другом и даже приятелем, наше знакомство именуют в народе шапочным, и все же, я не могу не простится с ним, ибо он как гражданин нашего города достоин и памяти и уважения. Так, Сергей Андреевич Ильин значимая в нашей прикамской Эйкумене личность, старший брат другого известного гражданина Перми — писателя Михаила Осоргина, сам С. А. Ильин был разносторонне одаренным человеком: вдохновенный поэт, деятельный сотрудник «Пермских губернских ведомостей» — журналист любитель, он к тому же много лет служил на ниве поиска и развития пермских дарований, будучи старостой музыкального кружка. Людвигу Винярскому Сергей Ильин перед своей кончиной посвятил композицию на музыку Грига «К морю». Оба они, не смотря на то, что люди глубоко штатские как заправские вояки любили море, женщин и вино, были веселы и добры, и прожили так мало... что истинно веруешь, что Бог наш на небеса скоро призывает лучших, то ли в награду, то ли чтобы не быть в скуке и лицезреть пред ликом своим новые желанные лица и души.
Упокоение своей души сей благородный муж (С. А. Ильин) нашел не на престижном Архиерейском, но возможно на более миротворящем тихом пермском некрополе (Егошихинском кладбище), там, где воды свои несет река Стикс. Не удивляйтесь сие не моя буйная фантазия. В «Летописи города Перми» В. Н. Трапезникова можем и сейчас прочесть: "1784 года 10 января утвержден план губернского города "Перми«...10 декабря освящен храм на «старом» кладбище во имя Всех Святых... Начитанное в греческой мифологии «образованное» пермское общество назвало ручей, отделяющий кладбище от города, Стиксом — по имени реки, через которую легендарный перевозчик Харон перевозил души умерших в Аид«.
Сегодня пермский некрополь с живописными речками Стикс и Егошиха не только последнее пристанище горожан, но и место для утреннего и дневного променада, чему способствуют многочисленные исхоженные тропки, скамейки, чистота и ухоженность кладбищенского парка с его реликтовыми рощами: ивами, двух охватными березами, ясенями, елями, и сказочными зарослями папоротника.
Между тем в вечернее и ночное время территория Егошинского некрополя пользуется у горожан дурной славой. Мало того, что здесь шалят гулящие люди с рабочих окраин, говорят, что во тьме случайно забредшие путники встречают на старинном погосте призраков — эти тени неприкаянных душ и слышат плач проклятого ребенка над могилой дочери местного исправника. Сие надгробие довольно странное сооружение: чугунный круг, в нем пустые глазницы, треугольный нос, рот в оскале. Это напоминает фигуры древних прикамских идолов. В дополнение ко всему само надгробие окаймляет змея, кусающая свой хвост. На чугуне старославянскими письменами выведено: «Пермского исправника дочь Таисия от роду 6 лет, 11 месяцев скончалась января 24 дня 1807 года».
По одной из городских легенд, это невинное дитя было внебрачной дочерью исправника Александра Девеллия. После смерти матери ее приняли в семью отца, но злая мачеха люто возненавидела Таисию напоминавшую своей статью и красотой изумрудных очей полюбовницу мужа и после смерти прокляла ее. Поэтому и заказала такое страшное надгробие. Возможно, и в столь ранней кончине Таи была виновна эта злая женщина, но история об этом умалчивает.
Проходя в прошлую среду мимо могилки девочки и я положил коробочку монпансье и пару венских вафель, прикрыв сей дар огромным листом лопуха. Вечерело, народу на кладбище практически уже и не было, лишь я бродил меж могилами думая о своем.
— Здравствуйте барин, — раздалось откуда-то со спины.
Я обернулся... в закатных алых лучах уходящего светила застыла невысокая детская фигура в белом подобии хламидки, в новых лаковых полусапожках, в руках она держала медовую венскую вафлю,
— Что тебе, милая? — гляжу в ее изумруднуые глазки.
— Спасибо за гостинец, барин, — улыбается этот бесенок, — приходи еще ты мне нравишься...
Я по лицидейски на показ грожу ее пальцем: Не шали....малая.
Девочка в белом подобии хламидки, в новых лаковых полусапожках резко сникает, как будто на чистое летнее небо прорвались осенние ледяные тучи и расплакавшись кричит отчаянно как раненная птица: — Не приходи, не приходи ко мне подольше!....
Я хочу подойти к ней взять за плечи и успокоить, но она, обернувшись убегает туда где за Стиксом самые густые заросли чертополоха и старые полусгнившие могилы. Порываюсь броситься ей в след, но что — то удерживает меня на месте. И все же клянусь пред собою всем тем, что сделал и не сделал в этой жизни, что еще не раз приду на могилку проклятой дочки и отнесу ей гостинец, возможно, сяду на ближайшую мраморную скамью и стану рассказывать этому ребенку сказки, которых знаю во множестве, наверное, больше чем правды об окружающем мире, возможно, ей никто никогда не рассказывал сказок, которые так любят дети и поэтому сделать это необходимо.
Вот такие глупости приходят в мою голову Лиза. Может быть, все это пустые фантазии, и это был просто ребенок?
Как думаете Вы?
О Вы, я знаю, подумали и сделали тоже, что и я. Ведь Вы бы поняли или просто знали, что так все и есть и нужно сделать все имен так, Вы верили и будите веровать в это... Лиза. Никогда не теряйте веру.
*
PS: Я стоял лицом к ветру и думал о словах Проперция:
Души усопших — не призрак: смертью не все кончается; бледная тень ускользает, победив костер....
Письмо № 9
Доброе утро Лиза, или возможно вечер, в моем окне сумеречная тьма и хлад, и встали часы, там за окном барабанит дождь, предвещая скорый приход осени. Я знаю, что это тьма, но за ней утро.
Закрывая глаза я слышу крик улетающих птиц и вижу их призрачные тени в небе, но это только фантазии или отголоски памяти, след увиденного и услышанного ранее, когда-то давно.
Дождь, идет дождь. Но не дождь и крик птиц разбудили меня, мне снилась Дорога Лиззи. И там во сне я долго не мог понять вечер или утро вокруг, только бурая, кажется светящаяся уютным домашним теплом мягчайшего бархата субстанция, сквозь которую тянулась в бесконечность узкого как дамасский клинок горизонта серая дорога, с одного края дроги был лес и горы с другого края поле тусклого злата пшеничных колосьев тронутых как патиной серебром излишней ласки солнечного луча.
Лиза мне снилось поле червонных маков и Вы бегущая по нему, туда к линии горизонта, где полыхал закат, я хотел закричать Вам: Стой!!!! Там впереди обрыв, Но Вы рассмеявшись обернулись птицей и бросились с мертво-синее небо, а я остался.... Проснувшись в холодном поту от близкого предчувствия глобальных перемен, я вижу, что Мир вокруг поменяется и врядли к лучшему.
*
Простите Лиза, я так и не успел закончить это письмо, в городе творится черте что...
*
Нас Двое и Смерть одна... надеюсь мы все же встретимся.
Эпилог
В сегодняшнем существовании — реалиях 21 века ей почти тридцать, она достаточно успешный для среднего бизнеса юрист, такой, каким был ее отец сто лет назад, она часто проводит свое время в рабочих командировках, судебных разбирательствах, воспитывает дочь без мужа вместе со строгой, но растерявшей ко второй половине собственной жизни тиранские замашки мамой, она обожает балет Панфилова, умные книги, предпочитая современную прозу, часто бывает на всевозможных тусовках с налетом гламура, но более всего обожает запереться в себе, как бабочка, только в шерстяном коконе из мягкого пледа и мчаться сквозь пустоту к далеким звездам, размышляя о бренности окружающего мира и несправедливости несвершившегося.
И по эту и ту сторону Она безмерно тянется к теплу, и не ненавидит, не выносит холод... на уровне физического и душевного восприятия, точно также как и я.
Она много читает, при этом бывает, наивна как дитя, манеры графини в изгнании в этой взрослой девочке соседствуют с уличным жаргоном, также как любовь к дорогому французскому шампанскому и бельгийскому шоколаду свободно гармонирует в ней с обожанием пива и сушеной соленой рыбы под названием вобла.
Возможно, это воспоминания ее заблудившейся души, воспоминания той, что лучшее свое время провела у моря, жила простой жизнью, и одновременно принадлежала к обществу, владеющему усадьбами, парками, собственными винодельнями, мельницами, и другими знаковыми для положения атрибутами, при этом ни на грош не ценя свой статус и положение.
Как и столетие назад, однажды постигнув восторженный мир ее души, заглянув в сверкающие как восточные драгоценности миндалевидные глаза, и услышав чудные истории о том как дивно проходило детство этого ребенка среди свободных ветров и древних скифских курганов, из коих на свет с каждым днем извлекались сокровища глубокой старины, меж горских легенд и любви к морю во всех возможных его ипостасях и проявлениях, я уже никогда не смог ее забыть, ни тогда не сегодня.
*
Я так и не отправил написанные более ста лет назад письма долгожданному адресату, и не жду ответа, но возможно, все должно получиться в следующем цикле бесконечного и вечно повторяющегося нашего общего существования.