Длинный и небо. 33. Сын полка

Лето. Школьная практика. А Евгения определили на спортивную базу, чтобы на баскетбольной площадке честь школы потом защищать. Плевать ему было на спорт, но Женьке пообещали улучшить оценки, если на баскетбол согласится. Но перед отъездом в спортшколу решил покататься с отцом. Забежал в дом за ключами и мать заявила ему о разводе с Найденовым... Нет, не с Найденовым, а — «Ставрогиным»! Что еще за Ставрогин? Твой Станислав Эдуардович?! «Мой милый ребенок, персонаж Достоевского, так называют растлителей. А ты после турбазы забираешь там вещи и начинаешь жить здесь», — закончила мать с неприязнью. «Хорошо, — ответил Евгений спокойно, — вернусь из спортшколы, и как скажет отец, так сделаю». «Он тебе не отец». «А кто же “отец”? — пожал плечами Евгений, — кто в кустах ошивался?» "Не смей осуждать Станислава! Ты не знаешь, как ему пришлось пострадать от людей! Он совершал ошибки, но он твой кровный отец, и он вернулся к нам! Из Москвы! — патетически воскликнула похожая на девочку мать, тряся хвостиком-луковкой. «А ждали его? Я не ждал, — перебил Женя, снял с вешалки куртку, вышел на лестницу — на улицу, и побежал по аллее из лип к гаражной линейке, где уже ждал его Виктор, сверкая очками. Дед Михайло подписал накануне бывшему зятю доверенность и сегодня Виктор обещал научить Женьку «шкворня шприцевать». Они открыли гараж, забрали приблуды и мимо двухэтажных домов двинули на эстакаду за город, но и ста метров еще не проехали, как встретили мать. Ходила она у дороги красивым таким часовым, в блузке свободной на тонких бретелях, плечами руками холеными, л с хвостиком черным на загорелых лопатках, руками себя обхватив, ладошками ладными, с розовыми коготками в тон помаде на пухлых губах. Увидела белую «Волгу» властно подняла оголенную руку. Виктор притормозил, стекло опустил, приготовился отпускать комплименты, но мать их явно не жаждала:

— Евгений — домой. Домой, я сказала! — рявкнула, не видя реакции, А ты оставь ребенка в покое! Или я в милицию напишу заявление!

...тигрицей? Нет, просто львицей стала девица!

Виктор невольно дал газу — машина плавно ускорилась, Откатившись метров на сто — ее фигурка в светлой юбке и салатовой кофточке не двигалась в створе под липами. Женька же руку его, лежащую на рычаге передач, с силой сжал, словно боясь потерять.

— Поехали, пап! Посердится-успокоится, внимания не обращай. .

И скрылась за поворотом «витькина мечта», из под юбки которой торчали худые коленки. Да, фигурка скрылась, а вот рука ее из витькиной жизни не ушла никуда. Цепкой по жизни рука оказалась, творчески выверенной, у литераторов — не отнять.

***

Ускорение! Как быстро все закрутилось! И как тут кампания с пьянством к месту пришлась: прочь дороги, разъезды, Польши и Венгрии, новый тягач — на прикол, ныне другая у нас география — двери! Двери профкомов, парткомов, первых отделов, а также в опорный пункт участкового, куда пришло заявление «от жителей дома» с просьбой дебоши и пьянство в квартире 73 прекратить. Бумаги легли с подписью В. М. Мишиной, где умаляла она повлиять на супруга, пасынка растлевающего, пьющего, хотя коммунист и водитель. А в первый отдел пришла анонимка с тетрадный листок, где печатными буквами, железным пером — писано, видно, на городском телеграфе — тамтелеграммы общим пером тушью на бланках выводят — четко рассказано о предательских разговорах про частную собственность, общении с польскими диссидентами, о несогласии с курсом, о провозе подцензурной печатной продукции, «мандельштамов всяких с ахматовыми и солженицыными» и много всякого другого добра-мелочевки, вроде фарцовки спиртным и левых загрузок. Впрочем, последнее — слухи, великодушно добавлял аноним, будто на первое есть доказательства. Так.

И свалилась плита на Витю Найденова, пока Женьки не было дома. А как он вернулся, повзрослевший, окрепший, то словно попал на другую планету. Дом он для себя не делил. Он для Евгения из двух составлялся — бабулиной и отцовой квартир. На одной случается спор — бежит на другую... А теперь в обеих квартирах словно черти вселились. Явившийся к дедам-и-бабкам на чай (а потом за машиной), встретил злорадство маман, что сынок недоверчивый «пропустил самое интересное, а именно визиты Найденова в состоянии риз. «Водилы всегда на бутылку садятся» — соглашался, покашливая, Михайло Иванович. Женька к бабушке, и та подтверждала: «да, согрешил наш Витюша с бутылкой». «Со скандалами прибегал, чуть не в окна камни швырял. Отца твоего поджидал, грозился, неприлично ругался». «Ты к нему не ходи. — угрюмо дед наставлял, — он нынче запойный. Хоть и жалко, а лучше не будет... — покашливал в кулак, — сколько веревочке не вейся, а шило выйдет наружу». «А вы еще защищали его, — довольно улыбалась учительница, — понял, сынок, с кем мы жили? И как долго он умело скрывался?» Не поверил Евгений, прибежал в малосемейку напротив кинотеатра. Поднялся в квартиру семьдесят три, позвонил. Отец дверь открыл на цепочке. Был он черный лицом с поседевшими локонами неаккуратно растрепанными и походил на злого цыгана, которого взяли на краже. Из коридора пахнуло кислятиной, а на комоде под зеркалом стояли пустые бутылки, Женьку встретил взглядом недобрым, промолвил сквозь зубы, языком не попадая в слова: «ну, я и тебе больше не нужен? Ничего не знаю... уходи... к родному отцу».

Ну, понятно, к отцу дорога заказана. После часа сомнений — ноги в руки — и ходу к Чепыгину. Забежал на промзону, с замиранием сердца цех пробежал, где паслись КАМАЗы с ГАЗОНАМИ, нашел его в своем птичьем гнезде, в стекляшке под потолком. Тот по телефону с кем-то ругался. Увидел Женьку — телефон положил. Сразу все понял. Прогрохотали по лестнице тяжелые боты, быстрым шагом прошли на стоянку, сели в «шестерку» вишневую, и рванули к отцу. У подъезда завпроизводства распорядился — к отцу пока не ходи, завтра мне позвони, я объясню, как что делать. Назавтра Длинный позвонил из учительской и Валентиныч Женьку утешил: «к нему несправедливо отнеслись на работе, поэтому ему тяжело. От рейсов его отстранили, вот так. Кто отнесся? Есть люди. Да, и по партийной линии выговор строгий. А это очень серьезно. Но все незаслуженно. Ничего, он уже взял себя в руки. Сейчас он в больнице. Как поправится, даст тебе знать. Ты учись, не волнуйся. Добро?» — и трубку готов был повесить, но Женька взмолился: «дядь Саш, а можно я в папину квартиру вернусь? Правда, можно?» Всемогущий помолчал и ответил: «лучше не надо. В крайнем случае, в общагу тебя поселю... А с матерью — совсем поругался?» «Да нет, там нормально. Я в дела их не лезу. Обидно, когда отца обзывает. Нет, жить можно, там сейчас этого... Стаса-кровавого нет». — выпалил Женька. «А где он?» — и хитринки в басе послышались. «Да куда-то пропал!» — развеселился и Женька и пересказал слух от Валерки Котлеты о том, что папа поддатый явился к супруге под окна и громко Стаса на дуэль вызывал, а тот убежал огородами. Чепыгин головой покивал: «У бабушки будешь пока что. Вернется отец, позвонит».

Согласился.

***

Всю осень длилась Виктора тяжба. Никому не звонил. Раз только Женьке. Месяц в больнице, другой — в пансионате, на работе написал заявление по собственному, — не подписали, между землею и небом подвесили «до выяснения», от Женьки напоказ дистанцировался и в дом приходить не велел. Частый Гость с осени тоже пропал, но только Женька обрадовался, как нарисовался в дверях в ноябре, с первым снегом на широких плечах, затянутых в кремовый плащ. На метры хотя в маминой комнате видов уже не выказывал, но вел себя по-прежнему властно, говорил свысока, всем видом давая понят: если кто видел меня бегущим кустами — пускай у окулиста проверится. И голос — ядовитый и бархатный: «Здравствуй, Евгений, ты спортом увлекся? Баскетболом, конечно? Ну, правильно, гены дают знать о себе, я ведь тоже мячик бросал по кольцу, даже выступал за свой институт. Гомельский, слышал фамилию? Тренер сборной на первом курсе меня смотрел и предлагал в спорте остаться. Но, я выбрал науку. А до двадцати шести ни одной спартакиады не прошло без меня».

До двадцати, прям, шести? О-о, как же долго! Женька сразу с баскетболом расстался! Назавтра в школу пришел, объявил физруку: ухожу. Почему? «Гены потребовали».

***

А на Новый Год, Длинный звонит на квартиру отцу, а там... мать трубку снимает! «Алло» говорит. Женька себя не помня от радости, хочет «ура» закричать — вот как решилась загадка! Мамы неделю не было дома, только иногда забегала, и заговорщицки на Женьку смотрела. Так вот о каких сюрпризах она ему намекала! Вот — они с папой снова сошлась! И тут слышит «кровника» голос — «кто там?» Так рядом с ней — Станислав?! И они — на квартире у папы?! В ужасе вешает трубку. А мать перезванивает: «Я хочу объяснить, Виктор внял моим просьбам и благородно решил предоставить возможность зажить нам семьей. Приходи на праздник. Посидим у елки с шампанским, дела наши вместе обсудим. Главное, пойми — дед и бабуля устали от нас. Им нужен покой, да и твои побеги в гараж утомляют. Ты же не знаешь, как на самом деле сердится дедушка. Твое место с нами, с родителями. И Станислав Эдуардович, — произнесла мать весомо, с акцентом, как всегда, когда хотела, чтобы Женя поддался, — очень этого хочет. Стать твоим другом — смысл его жизни. Вы на близость — обречены, пойми, это кровь! Пожалуйста, давай посидим...

«Нет, Колымы не надо, лучше уж вы к нам, цигель-цигель, хм... бегом!» — зачем-то натужно скаламбурил мамин сожитель.

«Бегом?!»

От трубки отпрянул.

***

Февраль. Малосемейка. Мать Вероника. Сумерки. В окне, на другой стороне большой площади играет неоном вывеска: «ЦУМ». Стеклянная стена. На ней отражаются людские фигурки, темными пятнами движутся по пешеходной равнине, словно листья плывут в мутном пруду.

Вероника в кресле вытянув ноги, локон на пальчик наматывает, плечиком держит небрежно телефонную трубку, в руке дымит сигарета. 

— Мы договаривались, что ты не только даешь кров, но и отдалишься от Жени — а ты? «Женя сам, Женя сам», а что он сам? Ему нужно авторитетно указать... направить! Что значит «запретил и направил»? Серьезно? А почему же... Что ты перебиваешь, когда съедем — тогда съедем, до лета уже точно не съедем! Ах, тебе унизительно? А я не унижалась на автобазе? Сняли же обвинения? Да, курю. Не бойся, не крепкие. Дамские. Стас достал. У него в «Интуристе» знакомые. Да, ты ездил, а у него связи... Ничего... А коллектив поддержал тебя... не ожидала... А я и не думала, что ты так популярен, мог делать карьеру не хуже Чепыгина. Ну ладно, послушай, я устала. Я все сделала, чтобы ты мог податься в свои любимые дальние странствия. Ты официально еще женат, имеешь чистое учетное дело... И мы съедем, как только предоставят жилье... Как в чем претензия? Я уже говорила! Где наш Евгений?! Почему он к тебе в общежитие бегает? Ну а куда же еще, разве он не с тобой? Если у родителей нет, где ему быть? Что ты хочешь сказать? Как «завел себе бабу»?! Что значит «версия»?!

Но это была, увы ей, не версия, а точные данные. Длинный устал от войны, от звонков, ожиданий, от явлений очкастого «кровника» с мамой довольной и их нотаций о «крепкой семье»... И от школы устал. Баскетболом еще прикрывался, а как бросил — учителя сорвались с цепи, Ну, вот Евгений и решил зажить своим домом и миром. Нашел даму покладистую, наврал ей, что паспорт вот-вот получает. А родные, а школа? Да плевать, раз отец отвернулся. 

— Как ты мог допустить! Я сказала, чтобы ты был на дистанции, но не так же совсем, чтобы он от обиды мать-одиночку нашел! Может, он еще и распишется... — не делай вид, что тебе все равно! Может, он еще женится и дитя заведет?! Боже?! Это твоя вина, только твоя вина, вот и исправляй! Зря я за тебя распиналась в профкоме... Ты не человек, а экспромт! Как понимать «зря все затеяла»? Что — «всё»?

***

Отец и Евгений лежат в «первом классе» гостиницы... то есть, в комнате общежития с отдельным санузлом и горячей водой, проведенными по приказу приятеля, чепыгинским «номерным фондом», которых, цивильных, три на общагу. Лежат на кроватях, беседуют. Женька в стойло вернулся, но пожил два дня и сбежал. Напросился к нему в общежитие. Уставший Найденов рукою махнул — делай как знаешь — мать опять побежала в парткомы. 

«Ведет себя, как заколдованная! — Женька говорил возбужденно, — Вы столько прожили вместе! А ты у ней и алкаш, и тунеядец, и этот...» «Ставрогин?» «Во-во! Ну как это, а?» Отец достает сигарету, закуривает. «Ты куришь?! Тебе же нельзя!» «Да ладно, чего там. Не пей, не кури... А как жить без мороженного?!» — мурлычет отец и смеется. Следом и Женька...

И — стук в дверь. Лысый старик-комендант на пороге.

— Виктор Иванович, тебя вот... женщина снова искала. Требует срочно...

Отец мрачнеет.

— Иду.

***

И длится эта чушь-тягомотина из недели в неделю, месяц за месяцем. Отец снова в рейсах на внутренних линиях, (с СЭВа уволили) возвращается, слушает, как он во всем виноват. Профком и партком разобрались — сочувствуют. Первый отдел что-то знает — молчит. Виктор напрямую просит ответа. Ему говорят, анонимка, мол, с почты, она характерная. Подобную медицинский деканат получал в городе стольном, точнее — кафедра профессорши Н, о том, что у молодого мужа ее сын подрастает внебрачный. С почты-телеграфа очень удобно анонимки строчить. Под рукой и бумага, и ручки, и народа толпа. И Зашел-вышел, конверт бросил в ящик. И можно забыть, словно это не ты. Ты не причем! Неизвестный завистник. 

«Не зря на дуэль вызывал, да гонял по кустам» — Виктор гладит себя по небритой в рейсе щеке. «Сам на себя своей бабе накапал?» Да, скандала с разводом хотел, а получил от души, богатый фактаж проистек из дамской истерики. «Что-то еще? Значит, недаром свинтил?» Еще бы, ему за взятки, протекцию, подарочки, частную практику десятка светила, и если б мохнатые руки не вытащили... аж из СИЗО...«Даже так? И она его любит...». Ох, парень, разводился б ты уже, наконец?

***

— Ну и? Молодец-молодец. Думаешь, глаза мне открыл? Ну и что? Ну и что?! Да, это он, целеустремленный и волевой человек! Ну а ты? У тебя-то цель есть?! У тебя цель меня выселить? Послушай, ты женщину заводишь? Тогда зачем тебе площадь? Не поняла, какого развода? Ты хочешь развода?! Со мной?! Ты слышишь, что просишь?! Но...

***

Так весна пролетела, лето зажглось зеленым огнем. Внял Виктор совету и подал на развод. «Молодых» попросил «обещание выполнить», так, между прочим. Мать конечно, кричала, но осторожный Стас не противился. Съехали из квартиры. И вновь стало просто и ясно. Женьке сказал между делом, в проброс, но тот чуть не заплакал: значит, все ж развелись?! Тогда зачем друг друга терпели?!

— Для меня это были лучшие годы, — пожал плечами отец, — в любви смысл жизни, извиняюсь за патетику. А ушла любовь, надо расходиться, делать то, что требует жизнь. Ты только мать не вини. Есть такой тип людей, что без шаблона жить не умеют. В простоте и в любви. Они не людей любят в итоге, а формулы. Их образование сдвинуло с фазы. Вроде живут без заскоков, а как схему найдут, только держись, словно черти вселяются. Она же и Стаса своего не любит, но ей схема мила. Дров наломала, а все божья роса. Остановись, говорю, смотри, сын уже вырос. Спутник твой новый... он... он в прошлом подвел раз и еще подведет. Извини, что про отца говорю твоего... Нет, извиняюсь я правильно. Он отец, он тебя породил. А я... так.

— Но я хочу жить у тебя.

— С ними не хочешь?

— Нет, ни за что!

— Ну а с Никитичной, с дедом?

— А почему не с тобой?! Ведь там же наша квартира!

— Опять донесут...

— Да кто донесет, почему?! Какие доносы?! За что?!

— Да... — отец рукою махнул, — есть у нас моралисты. Мы же формально чужие.

— Тоже — формально!

***

Так лето прошло. Зной сентября быстро пришел к охлаждению. А потом случилось ужасное. Однажды их Виктор в рейсе застрял, на месяц пропал. Не писал, не звонил, дома не появлялся внезапно, тягачом под окном не фырчал. Сколько не приходил Женя к нему — дверь заперта, звяк да по звяк — нет ответа. Отец ключ оставил, но запрещал заходить без него. И все же через месяц Евгений квартиру проверил — вдруг Виктор в запое? Нет, никого. Ни чьего шевеления, лишь сквозняк раскрытую книгу на этажерке листает. А потом домой позвонили с автоколонны. Пришел запрос из МВД Чечено-Ингушской АССР, есть ли такой водитель и номер машины. А за ним пришла телеграмма: Виктор Найденов погиб в катастрофе... Длинный лазил в те дни по подругам, явился домой, прочитал — и земля ушла из-под ног...

***