Одиссея (часть 4)

На улице дул порывистый ветер выдувая из меня остатки тепла. Ко всем прочим моим «удачам», в этом городе, начал накрапывать противный дождь, иссекающий лицо холодными каплями. Каждый шаг давался мне с невероятным трудом, казалось, что к каждой моей ноге были привязаны пудовые гири. Так я и шёл по пустой улице Ленина в обсосанных джинсах, которые неприятно прилипали к коже. В рассеянном фонарном свете я вероятно был похож на живого мертвеца из фильмов Джорджа Ромеро. До поезда оставалось два часа. Я плёлся вверх по улице, пока не понял, что иду без всякой цели и направления и совершенно не представляя в которой стороне вокзал. Я набрал Виталию и через десять минут я уже сидел в тёплой машине.

— Виталь, тут такое дело, я обоссался немного, ничего?

— Ничего, не обосрался же!

— И то верно. Слушай, Виталь, жрать охота — кишка к кишке липнет, у меня ещё есть время до поезда, может, заскочим куда-нибудь поедим, выпьем?

— Можно, — утвердительно кивнул Виталий. — А чего далеко ездить, давай в шалман у вокзала?

— Вези, Виталя, только поскорей пожалуйста.

 

Мой живот устроил мне настоящую экзекуцию: он ныл, хлюпал, рычал, колол. Около автобусной остановки меня вырвало. Дождь в это время перестал моросить и бил в лобовое стекло уже мощными струями. Дворники еле справлялись с потоками воды из разверзнувшихся небес. Где-то далеко за городом, матовое небо освещалось вспышками молний и раздавалось еле слышное эхо громовых залпов. Город Кировск провожал меня с помпой.

Внутри, привокзальный шалман выглядел точно так же, как и в любом другом городе. Под жёлтой лампой, льющей подслеповатый свет стояло пять замусоленных липких столов, из магнитофона хрипловато тянул пеню Сергей Наговицин: — там по периметру горят фонари, и одинокая гитара поёт... Воздух был душным и спёртым — воняло чем-то скисшим. Барменша, она же по совместительству и официантка, рано постаревшая, замученная тяжёлой жизнью женщина, курила сигареты, одну прикуривая от другой и не переставала болтать по телефону. Среди потока её фраз чаще всего всплывали такие фразы как: вопросительное — с хуяли баня сгорела? Восклицательное — ебуться вши! И угрожающее — этого пидора надо кончать...

В перерывах, между телефонными переговорами, которые судя по всему были не менее важны для Родины чем Брест-Литовское мирное соглашение, она принесла нам холодные пельмени, сваренные судя по всему ещё утром и тёплую водку. Я вообще заметил, что тёплая водка — это своеобразный тренд Кировска.

Мы выпили и закусили. От полноты кулинарного насыщения меня чуть было вновь не вывернуло, но я сумел сдержаться. После пары рюмок я начал хмелеть, и голова моя наполнилась туманом. Через столик от нас сидела девушка в мини-юбке, едва скрывающей её зад. Тёмные волосы небрежно спадали на лицо. Она не торопясь потягивала пиво и тихо напевала какой-то мотив, который отчётливо диссонировал с звучащей в колонках песней.

— Знаешь кто это? — спросил я у Виталия и указал на девушку. Язык мой стал ватным и начал спотыкаться об зубы. Всё сказанное мной вероятно напоминало не дожёванную кашу, но Виталий меня с лёгкостью понял.

— Как же не знаю? Знаю, — удивлённо пожал он плечами.

— Уверяю тебя, не знаешь.

— Да чего не знать? Это же Нателлка — проститутка. Хочешь, договорюсь подешевле?

Я отрицательно помотал тяжелеющей головой.

— Нет, мой дорогой друг — это Калипсо! И она манит меня к себе своей ослепительной красотой.

— Да она шмара, на ней клейма негде ставить. Калипсо! Тоже мне Жак Ив Кусто нашёлся!

— Ты в общем-то прав Виталий, я действительно, как Жак Ив Кусто — занырнул так глубоко, что до сих пор вынырнуть не могу. Уже нечем дышать, заканчивается последний воздух в лёгких и всё, скоро край. Знаешь, есть такие стихи у Есенина Сергея Александровича: — Я усталым таким ещё не был, в эту серую морозь и слизь, мне приснилось Рязанское небо, и моя непутёвая жизнь. Вот и у меня такое ощущение, что жизнь моя мне только сниться — не по-настоящему это всё.

— Чего-то ты депрессняк погнал, выпей лучше водки.

— Виталь, давай, выпьем за тебя!

— Я всё, мне хватит, мне ещё баранку крутить.

— Так ты же всё равно уже выпил? — изумился я.

— Так это я за компанию, парочку можно — больше ни-ни, а то голова работать не будет, а если у водителя не будет работать голова, так это всё, вилы — верная погибель.

— Ну тогда я выпью один, за тебя Виталик, так как ты самый адекватный человек, с которым я общался в Кировске.

— Это я-то адекватный? — усмехнулся он и я увидел, что вместо передних зубов у него стальные фиксы. — А ты знаешь, что я в тюрьме сидел? — сказал чуть, подавшись вперёд Виталий.

— Ерунда какая, пол России в остроге сидело. За что сидел то?

— За растление малолетней.

Я смотрел в лицо Виталия плывущее в табачном дыму: мощные скулы, возводящие вверх подбородок, провалы глаз, которые втягивали меня в тёмную пропасть.

— Сейчас малолетки пошли здоровые, как кобылы — хрен поймёшь сколько им лет, — почему-то мне захотелось оправдать Виталика.

— Это было не сейчас, давно уже. Девочке было девять лет. Теперь, она моя жена...

Я выпил и всё вокруг меня закружилось и запрыгало. Звуки стали приглушёнными, а картинка расплывчатой. Всё происходившее было фрагментарным, обрывочным. Танец с Нателлкой под песню Лесоповала: — Белый лебедь на пруду качает павшую листву... Затем была какая-то драка. Мне кажется под густым жёлтым светом лампы блеснула сталь ножа, и кто-то громко крича начал размахивать руками, и я ощутил вкус тёплой крови, наполнившей рот. Затем сознание, не выдержав перегрузок вырубило рубильник и свет погас окончательно...

 

Проснулся я уже в поезде. Жестяной стук колёс отдавался ноющей болью у меня в голове. За окном было уже светло, шёл дождь, оставляя на окне прозрачные бусинки воды. Напротив, сидела старушка и ела варёную курицу с луком. Её маленькие морщинистые руки, перемазанные в масле и жире ловко, шуровали в раскуроченной куриной тушке. С тем остервенением с которым она пожирала серое куриное мясо и отплёвывала на стол косточки, она была похожа на гиеновую собаку, доедающую за львами зебру.

Вспомнив про драку, я ощупал своё лицо на предмет увечья и никаких серьёзных отклонений от нормы не обнаружил. Только верхняя губа немного вспухла и побаливала.

Я провёл кончиком языка по зубам и с немалым удовольствием отметил, что все они были целы. Всё произошедшее со мной теперь под неторопливый перестук колёс казалось каким-то сюрреалистическим сном, будто я попал в художественный фильм, снятый Дэвидом Линчем. Есть такое замечательное полотно американского художника Эдварда Хоппера — «Полуночники». Там изображено ярко освещённое жёлтым светом кафе и в нём сидят припозднившиеся посетители, а вокруг кафе темнота. Не горят огни фонарей, вообще ничего, как будто это кафе единственное работающее на всей Земле и вот несколько посетителей с тревогой вглядываются в эту черноту за окном, будто там что-то произошло, но мы этого не видим и никогда не увидим. Мы можем только дорисовать своим воображением, что там происходит за пределами мрака. Так вот и я вглядываюсь в морок вчерашнего дня и ничего не могу разглядеть. Лишь какие-то неточные очертания проступающие из тумана памяти, неотчётливые контуры произошедшего. И я с уверенностью не смог бы сказать, что всё это не было сном. Может я, как Веничка Ерофеев напившись, уснул и доехав до Петушков, поехал в обратном направлении в сторону Курского вокзала?

— Мать, — обратился я к старушке. — Мы куда едем-то?

На секунду её челюсть перестала перемалывать умершую птицу, и я сосредоточенно смотрел на её подбородок испачканный в сале.

— В Москву, — удивлённо пожала она плечами.

— Из Кировска мы, когда выехали? 

— Не знаю я никакого Кировска, я в Лесном села. Я, когда пришла ты во сне метался, как в жару, говорил, что-то, шептал и вскрикивал, мне даже страшно сначала было, а потом ничего, притих и захрапел.

— Тяжёлый день был просто.

— Да ладно, — махнула бабка рукой. — Разве я не знаю ваших тяжёлых дней, — и щёлкнула пальцем по горлу.

 

Я опустил тяжёлую голову обратно на подушку и закрыл глаза. Тук-тук, монотонно стучали подо мной колёса. А может действительно не было никакого Кировска и всё это всего лишь сон, подумал я, — может всё это мой бред и ничего не было: ни Анджелы-Лики, неземной Цирцеи с белыми ногами, ни её мужа Таксиста — Де Ниро, ни Виталия, ни Адольфа, не было города, улицы которого до сих пор носили имена пролетарских вождей. Да нет же было, — возражал я сам себе, — был этот пыльный город, кладбище сломанных судеб и мою судьбу он как-то мимоходом молотнул, сделав её частью своей кривой истории. Я подумал про Славика, что его завтра закопают в землю вместе со всеми демонами, наполнившими мою жизнь, которых он высвободил своей смертью и тогда всё закончиться. Одиссей наконец-то вернётся на Итаку.

На вокзале несмотря на ранний час была уже привычная сутолока. Люди с сонными лицами катили за собой огромные чемоданы, каучуковые колёса которых издавали напряжённый монотонный гул. Звуки поездов и машин, запах еды и прогорклого масла. Вавилонское смешение языков и народов. Вокзал был живым существом, единым организмом вместе с пассажирами, которых он неспешна перемалывал в своём огромном брюхе. Как резко этот живой и по-хорошему хищный вокзал контрастировал с призрачным и пустым вокзалом Кировска.

Дождь закончился, и бодрящая прохлада поднималась от сырого асфальта постепенно приводя меня в чувство. С вокзала я решил сразу ехать к Витьке. Витёк жил на Шипиловской улице — альма-матер всех «ореховских» бандитов. В девяностые небо над Борисовским прудами расцвечивали яркие огни трассирующих пуль. Спальный район Орехово-Борисово превратился в настоящий Чикаго тридцатых годов, со своими местными Аль-Капонами. Сильвестр, Димон, Двоечник, братья Узбеки, Макс — все они уже давно сгинули в небытие, вместе с тем диким временем породившим их.

 

В натужно ползущем на двенадцатый этаж лифте воняло мочой, на стенке большими буквами было выцарапано — Россия для русских! Сей гений философской мысли о благоустройстве нашей страны вычертил ножом Витёк, большой любитель наскальной подъездной живописи. Задрожав, лифт распахнул двери и на стене был вычерчен ещё один шедевр — Оставь надежду, всяк сюда входящий!

Из-за двери доносились попискивающие звуки аккордеона, был слышен хмельной голос Витька и истеричный хохот Кристины. Дверь, как всегда оказалась не заперта. Минуя тёмный коридор, заваленный всяким хламом я вошёл в комнату. На столе стояла долговязая литровая бутылка водки и несколько пузатых пивных. Среди рассеянного табачного дыма я видел ощерившееся лицо Витька, красный намалёванный рот Кристины, застывший в кривой ухмылке. Когда я вошёл Славик с мелодичным выдохом сжал меха аккордеона и подмигнув мне, кивнул головой.

— Вот, дамы и господа, — поднявшись из-за стола сказал Витёк. — Прошу обратить внимание — новая трактовка библейской притчи о возвращении блудного сына, в нашей версии!

Кристина пискляво хихикнула.

— Ну, как там в Кировске, есть ещё улица Горького? — спросил Витёк.

— Есть, — ответил я, тяжело усаживаясь за стол.

— А я уже думал переименовали. Как там моя сестрёнка, не пристрелила тебя из дедовой двустволки?

— Обошлось.

— Кировск, Кировск, mon amour, — сказал витёк, садясь за стол. — Город моего девства, который я до сих пор вижу в кошмарных снах.

Я смотрел на Славкино лицо, по которому поползли красные пятна от выпитой водки.

— Ну, чего смотришь, как на покойника? — спросил он, улыбнувшись.

— Да, кстати, чего же мы сидим? — спохватился Витёк и плеснул мне в стакан водки. — Совсем забыл, мы же на поминках. На, выпей, за упокой раба божьего Вячеслава!

Сердце в груди ворочалось медленно и с каждым очередным стуком я думал, что оно остановиться совсем.

— Ты не смотри на меня Игорян, я не по злобе — всё по понятиям, как в библии — око за око, зуб за зуб, понимаешь меня? Ты же меня за Кристинку хорошенько отделал, а я вот так тебе должок вернул. Так что пей и глотай свою обиду, на обиженных воду возят и хуй кладут!

Я залпом выпил водку, не чувствуя её горечи и бросил стакан на пол. Раздался кричащий звон битого стекла.

— На счастье! — сказал я.

— Вот это правильно! — хлопнув в ладоши, заулыбался Витёк. — Вот это по-нашему!

Славик звучно растянул меха и глухо застучали басовые кнопки под его шустрыми пальцами, выводя всплывающую будто из кошмарного и липкого сна знакомую мелодию.

— Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами, в лужах разлетаются — птицы с облаками, — хриплым голосом, подражая Шевчуку, выводил Славик, а Кристина вторила ему писклявым голосом, ужасно фальшивя.

Моё тело размякло, руки и ноги стали ватными, а голова тяжёлой словно перезрелое яблоко. Не получилось у меня вырваться из Кировска, не отпустил он меня и всё происходящее это не по-настоящему, этого всего нет. Из Кировска убежать невозможно — он внутри каждого из нас.

Он вокруг нас, вся Россия — это Кировск, пыльный и призрачный, обречённый на вечное безумие. Я точно так же, как Одиссей обречён Богами на вечное скитание по бескрайнему океану и точно так же, как и он я не смогу никогда вернуться на Итаку, где меня будет ждать верная Пенелопа.

— ...Осень, в небе жгут корабли... — доносились до меня приглушённые сигналы из другого измерения. На самом деле я сплю в гостиничном номере «у Ашота» и когда я открою глаза, то увижу серый потрескавшийся потолок и в окно будет светить жёлтый рассеивающийся свет уличного фонаря и всё повториться заново — год за годом, век за веком, мы будем умирать и рождаться вновь, как птица Феникс возрождаться из пламени под свинцовым небом Кировска, которой лежит на наших плечах и давит нас к Земле.

Если и есть чистилище, то оно не где-то рядом с раем или адом, оно здесь на Земле — наш Мир и есть чистилище, где наши души обитают после смерти. Все мы давно умерли, но даже не догадываемся об этом. Мы обречены на вечное перерождение, раз за разом проживая одни и те же жизни.

Звуки аккордеона и голоса, приглушённо долетавшие до меня, стихли. Я открыл глаза и увидел знакомый потолок с большой трещиной в виде молнии. В окно осатанело ломился дождь, где-то за городом бухал гром. Я взял стоящее рядом с кроватью пиво и сделал жадный глоток тёплой выдохшейся жидкости. Подойдя к окну, я долго смотрел на темнеющее свинцовое небо, угрожающе нависшее над городом, чьи пыльные улицы поливал холодный дождь...