ПРОГУЛКА С ПСОМ ОТ ЛАГЕРНОГО САДА ВНИЗ ПО ПРОСПЕКТУ К ВОСКРЕСЕНСКОЙ ГОРЕ

Туман. Сентябрь. В Томске плюс четыре.
Мы с псом гоняем белок по шнурку,
натянутому в соснах — горизонту.
Томь обмелела, окнами в квартирах
светясь на том и этом и берегу,
ползет по перекатам анакондой —
рептилией, невиданой в Сибири,
однако же — прижившейся в снегу
под куполом ветвей лесной ротонды.

Курю закат. Пса раздражает голубь,
укравший хлеб собрата по перу,
покуда тот ухаживал за дамой.
С той стороны моста на желтом поле
березонька трепещет на ветру,
упрямо сохраняя стойку «прямо»,
являя воплощение женской доли,
где гордость — добродетель на миру,
а трепет на ветру не имет сраму.

Проспект кипит. От Лагерного сада
до университетских палестин
горят огни, спешат, шуршат студенты
на гироскутерах и самокатах,
навесив рюкзаки на доски спин -
сплошь в скором будущем интеллигенты,
а ныне — перемешанное стадо
сердец, фигур, порывов, искр, льдин,
фертильных дев и франтоватых денди.

Мы с псом гуляем мимо политеха,
Новособорной, почты, ТЮЗа, и
восходим к Воскресенской от Обруба.
Навстречу, грохоча трубой, проехал,
нас окатив из лужи, грузовик.
Пес гавкнул вслед, я... высказался грубо.
И — вот он! Камень. Значимая веха
и Томска, и меня. Здесь, выпускник,
я первый в жизни раз напился в ступор.

Луна открылась медным глазом Бога,
обозревая город, пса, меня,
наш путь сюда от дома и — до дома,
и каждого, кто держит путь-дорогу
до центра и — от центра в ебеня,
и тех, кто смел, и кто боится грома,
и тех, кто оседлал единорога,
и кто отдаст полцарства за коня,
и празднующих жизнь, и впавших в кому.

О, Томск! Ты — мир! Ты — тир! Ты под прицелом,
пока луна глазеет свысока.
Мы с псом взлетаем в небо неумело
(ни он, ни я — не птицы ни фига),
и, покидая все, что наболело,
хохочем, превращаясь в облака.