ТУЛА-ОРЁЛ. ОКОНЧАНИЕ
Валька Лапочка приятно удивила и обнадежила давнюю подругу. Оказывается, родители бабы Кати еще живы и буквально прошлым летом Лапочка с ними общалась, навестив родной Мценск. До сих пор они не верят, что дочка единственная и несказанно любимая сгинула навсегда. Надеются ее в какой-то счастливый миг увидеть и обнять...
Баба Катя всхлипнула. Хотела повернуться на Ленкиной кушетке, но так как в кладовке отсутствовал свет, едва не сверзилась с нее. Какая же она была дура по молодости лет! Какая дура!.. Когда отчислили из института, в горячке, не подумавши как следует, решила отказаться от всего, что было прежде. А вышло так, что отказалась от родителей. Теперь-то, по прошествии более чем четверти века, она понимала; и мама, и особенно папа ее бы не осудили, поскольку жлобами и обывателями они никогда не были и на людские пересуды и сплетни внимания не обращали. Поделись она тогда бедой с родными, вполне вероятно, жизнь сложилась бы не хуже чем у Лапочки. А может и лучше...
Два-три письма всего и послала-то во Мценск за все время. Это когда ордена получала, да замуж вышла. Родители не смогли на свадьбу приехать: крепко в тот момент приболели оба каким-то несусветным гонконгским гриппом. Мама еще кое-как оправилась, а папа инвалидность получил. Потом она не раз собиралась навестить своих родителей, с зятем их познакомить, да так вот и не собралась...
Ну чего она, спрашивается, сбежала тогда от Лапочки? Оставляли ее в Горбачах, уговаривали, дуру несуразную! Муж у Валентины на диво порядочным человеком оказался. Работу предлагал, комнату отдельную в своем семейном коттедже. Мишка, мол, теперь ломоть отрезанный, дочка тем более, а комнаты пустуют... Подвалило Лапочке счастье: такие мужики нынче на дороге не валяются! Сам из себя большой начальник, а гонору ни капельки. Пришел вечером с работы, выслушал от Вальки историю ее подруги, да и сказал без раздумий: хватит тебе, Катюша, как говно в проруби болтаться, давай-ка, оседай на месте... Не вникла, дура! Потянуло снова на вольготную жизнь, а что в ней, этой, с позволения сказать, жизни хорошего-то?
И вдруг бабе Кате до боли, до нервной трясучки захотелось домой, во Мценск, к папе и маме. Годами ведь вокруг да около болталась, на электричках и товарняках мимо проезжала... И чего ж это Ленка не идет, куда запропастилась, глушня деревянная? А ну как забыла, что заперла бабу Катю в пердильнике здешнем крысином? Так и пропасть тут насовсем недолго... Баба Катя поднялась с кушетки. Избитое тело плохо слушалось, сильно болела голова. Наощупь подобралась к двери, подергала. Запор оказался прочным, будто здесь не метелки хранятся, а сейф с деньгами. Самой никак не выбраться из этого бетонного мешка без окошек, без щелочки хоть какой завалященькой. Не караул же орать?..
Ленка наконец-то пришла. Оставила приоткрытой дверь, впустив немножко света из тоннеля, по которому тоже никто не ходил, поскольку с весны он был закрыт на ремонт, так и не начавшийся до сих пор. Изредка заглядывали сюда милиционеры из линейного отдела; вылавливали бомжей, малолеток-беспризорников и прочий деклассированный элемент, кинутый на произвол судьбы государством. Милиционерам, в общем-то, означенный элемент тоже был до лампочки, а ходили они сюда ради повышения отчетности на предмет борьбы с хулиганством и пресечения антиобщественных деяний, ибо только соответствующая нормативам отчетность давала возможность без особого напряга получать очередные (а лучше внеочередные) лычки и звездочки на погоны и другие служебные блага. Не каждый же день приходится ловить настоящих преступников, проявляя героизм и рискуя жизнью. Такого случая иному служилому и до самой пенсии может не представиться. Вот и приходится геройствовать с бомжами да бабками с семечками, подрывающими капиталистическую экономику и мощь государства посредством ухода от налогов...
Ленка принесла упаковку анальгина и пакет с едой. Баба Катя только и смогла запить три таблетки кока-колой из початой бутылочки. Еда ей не пошла. Даже глядеть было противно на копченую селедку, о которой она давно мечтала, каждый раз глотая тягучую слюну, и салат из свежих огурцов с кальмарами, собранный Ленкой с тарелок в забегаловке возле билетных касс.
От анальгина вроде как полегчало. Голова, по крайней мере, стала не такая чугунная, как минут пятнадцать-двадцать назад. Баба Катя поцеловала Ленке руку, которую та не успела отдернуть, от чего засмущалась, покраснела и замычала что-то невразумительное. Баба Катя тоже засмущалась своих накативших на глаза слез искренней благодарности глухонемой проститутке. Как еще выразить свою благодарность, она не знала. Не знала, потому кивнула Ленке на прощание и ушла.
Нынче она приняла твердое решение. В кацавейке были зашиты деньги: три тысячных бумажки, накопленные за двенадцать лет бродяжничества. Баба Катя пошла на «кравчук», привокзальный рынок, получивший свое название в середине девяностых годов, когда в Тулу хлынули этнические братья-славяне из самостийной Украины с дешевым салом и фруктами, а ныне оккупированный «единоутробными» братьями-вьетнамцами с их копеечной одежонкой, сварганенной в Китае из американской макулатуры.
Ей повезло. Долго толкаться не пришлось. Купила блестящие, будто соплями помазанные, брюки, кроссовки, беретик и такую же «сопливую» куртку с карманами на молниях и разными блескучими «феньками» на груди и рукавах. Купила комбинацию, трусы с кружевами, лифчик с застежкой спереди. Правда, и пихать-то в него давно уже было нечего — все поусохло напрочь... Напоследок разорилась на пузырек туалетной воды ядовито-синюшного цвета, но с довольно-таки приятным ароматом. На все про все ушло у нее около тысячи рублей.
Потом баба Катя нырнула в троллейбус пятого маршрута и пристроилась в уголке на задней площадке, дабы не замарать кого-нибудь ненароком своими хорхорушками, изгвазданными и долгой несъемной ноской, и девками, волтузившими ее намедни пинками по площадке парадного вокзального подъезда. Не дай Бог, прислонишься к нервному пассажиру — запросто на матюки нарвешься, а то и по шее огребешь за милую душу...
Сошла баба Катя на улице 9 Мая. Привокзальный район города ей был знаком, цель она себе определила. Знала, за вагонным депо есть уютное местечко, где ей никто не помешает. Туда и подалась вниз по улице Макаренко, через живописный овраг, не совсем еще загаженный ларьками-«комками», гаражами и помойками. Загадят, конечно, со временем, но пока есть на что глаз положить. По правую руку от дороги золотистые, припорошенные первыми осенними вуалями деревья, кустарники, камышовый прудик, по левую — утонувшие в зелени до половины башни кирпичных двенадцатиэтажек...
Баба Катя прошла овраг, спустилась к железнодорожной платформе «Тула-2». Когда-то, в незапамятные уже времена, здесь, между депо и двухколейной железнодорожной веткой, находился отстойник, где паровозы чистили топки. Потом железнодорожники перешли на электротягу, паровозы вымерли, отстойник — метров двести в ширину и полтора километра в длину — забросили. И образовались в шлаковых отвалах три красивых прудика в обрамлении тростника, зарослей дикой малины, крохотной рощицы тополей и березок. И стали эти прудики с кристально-чистой водой, мелкими карасиками, вездесущими ротанами, лягушками и ондатрами любимым местом летнего отдыха окрестной городской пацанвы, алкоголиков, бомжей и безлошадных граждан, не имеющих возможности прокатиться на пикничок куда-нибудь подальше от города. Милиция сюда никогда не заглядывала.
Сейчас, в середине сентября, прудики, прозываемые омутами, были безлюдны, поскольку дети в школу пошли, бомжи и алкоголики за грибами, боярышником, а мимоходом и за культурным урожаем с чужих дач двинулись, а разный малоимущий трудящийся люд крепил экономику капитализма на своих рабочих местах. Бабе Кате, в общем, никто не мешал. Она разделась догола, залезла по грудь в дальний от платформы омуток и, почитай, битый час отмывала с себя грязь, пот, засохшую корочками кровь. Благо, водичка была на удивление теплая и какая-то даже ласковая. В процессе женщина насчитала на себе десятка полтора свежих синяков, но это все ерунда, только вот бок побаливал — не притронуться, да голова время от времени кружилась так, что мутило сознание.
Искупавшись, баба Катя натянула на себя купленные ею обновки, расчесалась и щедро побрызгалась туалетной водой. Старые свои харпали запихала в торбу и запрятала все это в глубине тростников. Можно было подняться к гаражам, купить в ларьке чего-нибудь съестного, ан лень вдруг одолела, истома накатила. Ничего, перебьется. Бывало, по три дня крошки во рту не держала...
В пятнадцать часов сорок минут баба Катя села в электричку «Тула — Орел». Купила (впервые за много лет) билет до Мценска и поехала на свою родину. Где-то в районе Самозвановки задремала и проехала не глядючи Горбачево, Скуратово, Выползово, Чернь, Бастыево, свой Мценск...
Сняли ее с электрички в Орле. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила смерть «в результате закрытой черепно-мозговой травмы с обширным кровоизлиянием в мозг».