Жилая зона, отбой!
Многоэтажки громадами огней подступали вплотную, а некоторые, казалось, вырастали на пути следования моего поезда. В горящих окнах теплилась чья-то жизнь. Люди возвращались с работы, снимали промокшую обувь, вешали шапку и шарф, ставили на пол раскрытые зонты на просушку. Два дня моросил дождь, уже становилось холодно. Кто-то сейчас смотрит из этих окон на моё окно, думая, «вот, люди едут куда-то».
Я возвращался из столицы в мой родной город несолоно хлебавши, кое-как завершив служебные дела. Поезд подали вовремя. Я был в первых рядах и вошёл в пустое купе. Поезд мягко тронулся. Вошло ещё два пассажира. Народу было немного, вагон заполнился примерно наполовину. Я постелил на верхней полке и залёг с чипсами и книжкой. Долго ехали в тишине под монотонный печальный стук колёс. Заметно стемнело. Лампочка светила плоховато, но читать было можно. Какое-то томительное предчувствие мешало вникнуть в смысл прочитанного. На остановках я выходил покурить, жадно вдыхая холодный воздух. Продавали варёную картошку, маринованные грибы в баночках и вяленую рыбу. Пассажиры толпились у входа в вагон. У проводников стоял маленький телевизор с рогатой антенной. Транслировали футбол. Голос футбольного комментатора создавал иллюзию домашнего уюта.
Мои спутники стали собирать на стол. Один из них зашуршал пакетами и выложил малосольные огурцы, варёные яйца, копчёное сало, горчицу и бородинский хлеб. Другой достал из портфеля бутылку коньяка, лимон, шматок сыра в фольге и пластиковые стаканчики. У обоих оказались складные ножи. Когда приготовления к ужину закончились, меня пригласили к столу. Я вежливо отказался, пожелав всем приятного аппетита. Я всё ещё читал, хотя и ловил себя на том, что бессмысленно бегаю глазами по тексту. Уже давно стемнело, и купе освещал тусклый свет верхней лампы. Захрустели огурцом, стали чистить яйца. В нос ударило коньяком. Читать далее было уже невозможно, и я отложил книгу, перевернулся на живот, обхватил руками подушку и уставился в окно. В темноте окна с трудом угадывалась полоска леса. Спать совершенно не хотелось. Очень вкусно пахло копчёным салом и огурцами. Соседи продолжали ужинать. Я доел чипсы, аккуратно сложил пустой пакет и упрятал его под газетную сетку на стене.
Мы подъезжали к населённому пункту, купе осветилось огнями вокзала. С улицы из громкоговорителей раздавался женский голос вокзального диктора. Было трудно разобрать, что она говорит. Я захотел пройтись по перрону и заглянуть в вагон-ресторан, оделся и направился к выходу. В служебном купе по телевизору передавали погоду. Обещали дождь и мокрый снег. Выйдя с тепла на свежий воздух, я съёжился от холодного ветра. Стоял туман. В лужах отражался жёлтый свет фонарей. Кто-то сходил с поезда, волоча по асфальту чемоданы на колёсиках. Были встречающие. Я подумал, что где-то далеко, за тысячу километров отсюда, меня ждёт пустая квартира с грязной посудой в раковине. Чувство какой-то недосказанности плавно переходило в осеннюю хондру. Я вдруг понял, что не хочу никуда ехать и останусь в этом городе на некоторое время. Локомотив издал далёкий свисток, поезд заскрипел пружинами и тронулся.
Я проверил, всё ли при мне. Деньги, телефон, паспорт и нож. Довольно неплохой складной нож с широким и одновременно толстым лезвием. Очень острый. Он представлял собой разновидность ножей с так называемой «гардой». Там есть флиппер, специальный выступ на лезвии. Если нож сложен, то флиппер выступает над рукоятью, и нажав на него указательным пальцем, получится открыть оружие наполовину. Дальнейшее раскрывание клинка осуществляется встряхиванием кисти. Он пах лимонной цедрой, именно этим ножом резали лимон к коньяку. Я стащил его со стола у моих соседей по купе. В ту самую минуту мне снова захотелось кого-нибудь... убить.
Пошёл дождь со снегом, как и обещали. Я сел в таксомотор. За рулём девушка. Я попросил в трактир, если есть работающий в ночное время. Мимо проносились пятиэтажки, кольцевые развязки, центр города, административные здания. Ещё ходили трамваи, хотя уже перевалило заполночь. Начался частный сектор. Мы остановились у освещённой постройки с вывеской. Я попросил её номер, спросил, как записать.
— Людмила.
— Через час можно вас вызвать?
— Мне всю ночь бомбить, — она напомнила мне мою давнюю любовь, уже отшумевшую. Причёска другая. И голос другой, красивый, густой, как мёд. Имя «Людмила» шло ей. Когда она уехала, стало немного грустно. Я вошёл в ночное заведение, окинул взглядом публику, сел за столик и взял в руки меню. Подошёл официант. Я заказал тарелку солянки с маслинами, лимоном и колбасой, порцию картофельного пюре с двумя котлетами, салат из квашенной капусты с семенами укропа и кружку тёмного пива. Пока несли заказ, я присматривался к посетителям. Есть перехотелось. Ощущалось некоторое волнение, во рту пересохло. Я отпил приблизительно половину кружки. Рядом играли в карты на интерес. Вели себя нагло. Я заметил, как один из них кивнул в мою сторону, что-то сказал, и все взорвались хохотом. Есть крайне неприятный, вульгарный вид смеха. Мне часто приходилось его слышать. В такие минуты...
— Жилая зона, отбой! — я опомнился. Опять комнатка три на полтора метра с крошечным окном под потолком и массивной железной дверью напротив. За этой дверью длинный, тщательно вымытый, коридор с дощатыми крашенными полами. Я часто слышу, как за ней кто-то звенит ключами и отстукивает каблуками. Иногда хочется взять в руки лом, сбить решётку с окна и сделать большой глоток солнечного света. Время стало прозрачным, оно как река. Реку не остановить, хватаясь за воду. День сгорает очень быстро, словно зажжённый бенгальский огонь. Мне не хватает времени. Я хожу вдоль шконки взад-вперёд весь день. Днём лежать запрещено, да и неохота. Сейчас погасят свет. Людмила...