Одиссея (часть 2)

Когда я проснулся, в окно уже во всю светило яркое весеннее солнце. За администраторской стойкой, на которой я едва не овладел Ликой, стояла уже другая девушка, улыбчивая и голубоглазая с простым лицом русской женщины, которая знает свою жизнь наперёд, шаг за шагом, день за днём. При свете дня фойе гостиницы выглядело несколько иначе. Казавшееся мне вчера склепом, оно было просторным, залитым солнечным светом и даже потолки, которые угрожающе нависали над головой были довольно высоко. Всё произошедшее прошлой ночью показалось каким-то мракобесием, которое мне приснилось.

— Не подскажите, как пройти на улицу Горького? — спросил я у администратора, когда сдал ей ключи от номера и ждал пока она выпишет меня из гостиницы.

— Выйдите на улицу Правды и дойдя до конца повернёте налево — это и будет улица Горького, — не поднимая глаз, ответила она.

— Спасибо, только не у всякого человека получается, дойти по улице Правды до конца, — попытался я пошутить.

— В смысле?

— Это я так, не обращайте внимания, шутка юмора!

— Закусывать надо, — сказала она.

— Не понял?

— Это я так, перегаром от вас пахнет.

 

Повинуясь какой-то высшей иронии, администрация города Кировска в конце улицы Правды установила общественный сортир. Так оно всегда и бывает в нашей жизни. Идёшь, идёшь, долго ищешь какие-то смыслы, задаёшь вопросы, слушаешь ответы, читаешь подтексты, в надежде узнать сокровенную Правду, а в итоге выходишь к общественному сортиру, который и является высшей истиной во всех её проявлениях. Обидно, наверное, когда такое случается.

Улица Горького была с обеих сторон застроена невысокими домиками послевоенной постройки. Про такие дома, обычно говорят, что строили их пленные немцы. Что на самом деле является неправдой. Никакие немцы их не строили, а возводили их обычные советские мужчины и женщины, оставшиеся живыми в кровавом водовороте самой страшной войны двадцатого столетия. Эти дома строились для будущих поколений советских людей, которые непременно должны были уже жить при коммунизме. Только коммунизм так и не наступил, да и с социализмом не важно вышло и страны, той, победившей страшного Дракона, больше не было, а остались только, улица названная в честь великого пролетарского писателя, залитая весенним солнцем и покосившиеся серые дома, смотрящие на меня мутными стеклянными глазами.

По мере приближения к двенадцатому дому, где жила мама Славика, мной начал овладевать страх. В какой-то момент предательское чувство тревоги полностью завладело мной, и я готов был броситься прочь от улицы Горького, прочь из Кировска, прочь от той реальности в которой такого хорошего парня по имени Славик больше не было в живых...

Дверь мне открыла молодая женщина с некрасивым, серым лицом. Возможно сестра или просто соседка.

— Здравствуйте, а где хозяйка квартиры?

— Я хозяйка и хули?

— А ваша мама или...

— Мужик, ты кто и какого хуя ты от меня хочешь в такую рань? Я после ночной смены, а ты, тут стоишь и мозга мне ебёшь. Если ты судебный пристав, то иди соси хуй — ни хера я не отдам и ебала я ваше постановление суда!

Вот она Россия-мать, почему-то подумалось мне. Не женщина, измученная тяжёлой жизнью и которая возможно потеряла близкого человека материт меня последними словами, а Россия в лице этой девушки разбитая и усталая, затравленная и дёрганная с серым неказистым лицом высказывает мне своё недовольство.

— Извините, я не хотел вас беспокоить, но у меня для вас плохие новости — Славик умер.

— Господи, ну, что за сказочный долбоёб? Мужик, ты мне взрываешь мозг. Какой к хуям Славик? Помер и ладно — земля ему пухом! Тебе от меня-то чего надо? На опохмел что ли ходишь, сшибаешь? Так вот, хуй тебе босота ебанная — пиздуй, работать!

Россия-мать захлопнула перед моим носом дверь. Оказалось, как всегда — искать какие-либо ответы в России бесполезно. Я развернул тетрадный листок, который мне дал Витёк и ещё раз сверил адрес — всё было точно. Улица Горького, дом двенадцать, квартира четыре. Я ещё раз позвонил в дверь. Послышались шаркающие шаги, дверь распахнулась рывком, и я сначала не понял, что за жестяной хобот растёт из лица России-матери, но потом с ужасом сообразил, что это двустволка, направленная мне прямо в голову.

— Слушай меня очень внимательно. Я не знаю кто ты такой и, кто такой твой Славик, но, если ты ещё хоть раз позвонишь в мою дверь, падлой буду, разнесу твою черепушку к хуям. Усёк?

 

На улице я попытался позвонить Витьку, чтобы уточнить адрес, но его абонент не отвечал, Кристина так же была вне зоны доступа сети. Дурацкая какая-то получилась история. Такое поганое состояние словно я утратил во время боя знамя полка и теперь мой полк будет расформирован, а с меня при всех сдёрнут погоны. Я не смог помочь моему погибшему товарищу обрести покой. Может конечно Витёк с похмела что-то напутал, но только теперь это не важно — он там, а я здесь, а Славик в городском морге, а его мама по-прежнему не знает, что её сын умер. Абсурдность этого мира достигла в тот момент своего арктического апогея, после которого уже всё становилось абсолютно безразличным и неважным.

В магазине я купил пиво, водки, докторской колбасы и бородинского хлеба. Затем поймал машину и поехал на вокзал за билетами, разумно решив приобрести их заранее, а уже потом к Лике, на улицу Ленина. Я пытался следовать хоть какой-то логике в этом королевстве кривых зеркал, которое по злой иронии называлось Кировском. В честь застреленного ближайшего соратника Сталина. Жуткая, перемалывающая человеческие судьбы в пух и прах история, проглядывала синими вывесками с названиями улиц, словно надгробиями, мелькающими за окном машины. Уборевича, Тухачевского, Блюхера, Кировский проспект, Горького, Ленина, Свердлова и так до бесконечности. Казалось, что этот город, кладбище человеческих судеб, заключенных в синие таблички с названием улиц.

— Слушай, а улица Сталина у вас есть? — спросил я у паренька, который меня вёз. На его, ещё совсем мальчишеском лице, засыпанном частыми веснушками, проскользнула неуверенность, а потом он хлопнул себя по коленке и его лицо прояснилось, будто он вспомнил ответ, который искал многие годы.

— Раньше была, когда я ещё совсем маленький был.

А сейчас можно подумать, что ты совсем большой — усмехнулся я про себя, посмотрев на это хрупкое создание постпубертатного периода.

— А потом куда она делась? — спросил я его. Почему-то в этот момент мне показалось необходимым узнать, что случилось с улицей носившей имя отца народов.

— Дома там, вдоль неё, совсем ветхие стояли, бараки такие двухэтажные. Ну вы, наверное, помните...

Наверное, помнил бы, если бы когда-нибудь видел. Боже, этот паренёк, вероятно, думал, что я и самого Сталина видел. Неужели настолько плохо я стал выглядеть? Может пить бросить или бросить жить, вообще закончить на этом всё, как закончил Славик? Я заметил, что в мире существует две категории людей: первые — это которые притягивают мир, а вторые, которые от него отталкиваются и разбиваются в дребезги.

— Так вот, — продолжил паренёк, после того, как обогнал по встречной полосе еле катящийся мотоблок. — Потом их снесли, бараки эти, и разбили там парк, который теперь называется имени Двадцатого съезда.

Чудна история, — подумал я. И невероятны её крутые виражи, выкидывающие за свой борт неугодные ей имена и фамилии.

— А ты знаешь, что это за двадцатый съезд такой? — спросил я его.

Лицо паренька вновь напряглось и через мгновение опять прояснилось, ознаменовав собой окончание невероятно короткого мыслительного процесса.

— Конечно знаю — это съезд, на котором Ленина судили.

— В самом деле? — удивился я новой трактовке сего исторического события. — И за что же его, интересно, судили?

— Ка за что? — искренне удивился парень моему вопиющему невежеству. — Так, за расхищение социалистической собственности.

— А Сталин здесь при чём тогда?

— Сталин ведь и судил его, вроде бы, — немного засомневался он. — Не помню точно, я, наверное, болел, когда это проходили в школе.

— И что же присудили Ильичу?

— Пожизненное, вроде...

Хотел бы я в этот момент оказаться в мавзолее и посмотреть, как вождь мирового пролетариата вертится в своём стеклянном саркофаге, словно кабанчик зажариваемый на вертеле. Узнав, что ко всем его смертным грехам в которых его обвиняют, в последнее время, добавилось ещё и расхищение социалистической собственности!

— Приехали, — сообщил паренёк. — Вокзал города Кировска, — он это сказал так, словно экскурсовод проводящий экскурсию по невзрачному и ничем не примечательному городку. — Вот, обратите пожалуйста внимание. Справа от вас, вокзал города Кировска. Возведён в одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, по проекту архитектора Иванова. Представляет собой яркий образец неоклассицизма. Обратите внимание на резной фасад здания...

— Подожди немного, — сказал я ему. — Потом на Ленина поедем.

— Хорошо.

— Как тебя зовут-то?

— Адольф.

— Приятно познакомиться Адольф, я Игорь.

Театр абсурда продолжался. Я уже смутно припоминал, как выглядел вокзал ночью, но днём он был лишён своей главной особенности — суетливости и нескончаемых человеческих потоков, снующих туда-сюда. Кричащей и спешащей толпы, движения, в конце концов. Вокзал города Кировска был мёртв и казался мне призрачным миражом, вставшим передо мой посреди жаркого весеннего дня.

За окном кассы сидела немолодая женщина, из-за больших очков на меня смотрели её совиные немигающие глаза.

— Можно, — говорю, — билет на вечерний поезд до Москвы.

— На какой именно?

— Ну, не знаю, а какие есть?

— В двадцать один сорок пять.

— В двадцать один сорок пять и какой ещё? — не понял я.

— Что ещё? — непонимающе спросила билетёрша. На её пологой груди я прочитал криво висящий бейджик — Агнесса Павловна Трубецкая.

— Ну, я вас так понял, что есть несколько вариантов.

— Вы неправильно меня поняли, — невозмутимо заявила мне, возможная, потомок славного дворянского рода, случайным ветром истории занесённая в эту билетную будку посреди призрачного вокзала.

— Хорошо, дайте мне на двадцать один сорок пять.

— До куда?

— До Воркуты! — еле сдерживая гнев, прошипел я.

— До Воркуты из Кировска поезда не ходят, — авторитетно заявила Агнесса.

— Какая жалость! Тогда до Москвы, пожалуйста, на двадцать один сорок пять!

Пока Агнесса медленно пересчитала деньги, выбила чек и выдвинула билет, мне показалось, что прошла целая вечность. Своими неторопливыми движениями она была похожа на робота, немигающие совиные глаза только ещё больше убеждали меня в моём предположении.

— Смотрю у вас тут народа не протолкнуться, — кивнул я головой на пустые перроны. — Наверное лишний билетик достать невозможно, — подмигнул я ей, пока сгребал в ладонь сдачу, которую мне Агнесса от души отсыпала пятирублёвыми монетами.

— Так и есть, почти все билеты раскуплены, — сказала Агнесса и улыбнулась так же натянуто и механически, обнажая ровные вставные челюсти, — вам очень повезло.

Я оглянулся на пустынные перроны и меня охватила тоска. Я подумал, может это на самом деле, я, того, головой тронулся и не вижу снующих туда-сюда людей с тяжёлыми чемоданами и спортивными сумками через плечо? Может на самом деле они-то здесь, а это меня нет, и я провалился в какую-то временную дыру, другое пространство. Может я вообще никогда не смогу выбраться из Кировска? И останусь здесь навеки вечные, пока не найду мать Славика и не сообщу ей о том, что он умер.

Когда я вернулся к машине Адольф спал, откинув спинку кресла. Лицо его было безмятежным, как у покойника.

— Просыпайся Адольф, поехали, — хлопнул я его по острой коленке.

— Не сплю я, так, отдыхаю, — сказал Адольф, настраивая обратно кресло, — куда ехать-то?

— Вперёд, Адольф, только вперёд — следующая остановка Коммунизм!

— Не понял я, на площадь Коммунизма или на улицу строителей коммунизма?

— Да нет, какие там строители, Адик? Ленина четыре.

— Так бы сразу и сказали, так это не вперёд, а надо разворачиваться назад.

— Ну, тебе видней. Слушай, скажи мне, а у вас в Кировске вообще, что ли после развала Союза улицы не переименовывали?

— Почему? Есть тупик Зюганова, раньше назывался Горбачёвским тупиком...

Боже, куда я еду и самое главное зачем? Да, как зачем ясно ведь всё, только что дальше? Как-то всё по-дурацки складывается. Ну, что же, наш мир не лишён абсурда и взаимоисключений, а так как я являюсь неотъемлемой частью этого безумного мира, значит, и я, сполна наделён этими качествами.

Мы въехали в просторный двор, засаженный зелёными липами. В песочнице возились дети, несколько мамаш прогуливались по дороге, покачивая коляски со спящими младенцами.

— Приехали, — сказал Адольф и показал пальцем на видавшую виды, опалённую временем пятиэтажку, — дом четыре. Здесь раньше Катька Селиванова жила. Я её как-то ночью провожал до дома и загнул прямо вон за той липой, а сиськи знаете какие у неё были? Большие — во, — показал Адик на своей грудной клетке величину действительно внушительного бюста Катьки Селивановой.

— Хороший ты парень, Адольф, — сказал я, пожимая ему на прощание руку. -Мой тебе совет — почитай что-нибудь про Сталина.

— Может мне ещё про Чикатило почитать?! — как-то немного возмутился Адольф.