СВЕТ И ТЬМА. БОРЬБА И ЕДИНСТВО. ПРОЗА
Читаем, голосуем за три понравившихся произведения, как за первое, второе и третье места - в комментариях.
Голосование продлится до 27 сентября, среды, включительно.
За себя голосовать нельзя, просьба быть внимательными. Спасибо за понимание и вперед, наслаждаться рассказами!
2. Посередине. (moro2500)
Не должно быть ни больше, ни меньше – должно быть где-то посередине. Мне так кажется теперь. Когда мало, это скучно. Такие почти все. Ты сливаешься с массой одинаковых людей, шаг влево, шаг вправо – ай-яй-яй. Работа, дом, семья, телевизор, секос немного, аки долг…
А вот когда много – это как было у меня когда-то. Это весело! Это все и сразу, это - на полную катушку. Но, не надолго. Однажды приходит гаплык. Приходит ничего и никому. К этому времени ты делаешь столько дурного, багаж этого нажитого так давит, что кажется - не встать теперь. И приходит тупая удушливая мысль – а надо ли уже вставать? Все равно дно…
Как я к этому пришел? Все просто. В какой-то момент ты находишь соратника, а иногда соратницу. С Ленкой я познакомился на забойной пьянке. У нас в общаге. Она явилась с кем-то из корешков, уже подшофе. Но я тогда этого не понял. Сидела молча, в шумном оре не участвовала, только пила да курила с томным видом. Глаз мой неправильно определил какую-то в ней загадочность. Нет-нет поглядывала на меня, якобы без особого интереса. В тот вечер ее кто-то увел, а я запал… Что-то в ней было, что вытеснило из меня прочие мысли. Обычная, серенькая такая, невзрачная. Мелкая, с обесцвеченными короткими волосами и зелеными блядскими глазами. Вот, в них-то и дело!
Я поспрашивал по цепочке событий и участников, попытался узнать о ней. Парикмахершей она оказалась, со свободным графиком. Жила и работала неподалеку, тут, у нас на районе.
- Серый, та нахер она тебе сдалась - это ж Лена-дай, блядина местная! Она уже замужем дважды была, последний раз за Лехой, ты его знаешь, с нашего завода мастер. - Григорьев откровенно недоумевал с моего интереса. – У нее два пацана-довеска, мелкие совсем. А она шляется куда позовут…
- Как мне найти ее, Гриц.
- Во дурак…
Вечером в субботу была дежурная пьянка. Ее снова кто-то привел в развеселой компании. И все по новой - хохот, тупые шуточки и повальный разврат. Ленка сидела у кого-то на коленях, пила и загадочно поглядывала на меня. Я все видел, все понимал, но появилась тупая тяга к этой непонятной женщине. К тому моменту я порвал с Ириной, хорошей и умной девочкой. «Мне с ней скучно» объявил я друзьям.
Среди ночи стали расходиться. Спать не хотелось, я вышел из подъезда, сел на лавочку и закурил. Думал о ней. С кем она сейчас? Что делает? Зачем мне это?
- Привет, – она материализовалась из тьмы, села рядом. – Дашь сигарету?
Я прикуривал ей, руки подрагивали от волнения, как у школьника. Слова не шли. Что-то промямлил, типа «кагдила»…
- А ты чего тут сидишь один?
- Да что-то не спится, вот…
- Мне сказали, ты обо мне спрашивал?
- Да, было.
- Ну, пойдем…
И началось. Мы стали видеться почти каждый день. Ночевали то у меня в комнате, то у нее – в ведомственной однушке. Ее пацанята, пяти и трех лет отроду, встречали меня как папку. Быстро к ним привязался. Было много страсти, много секса. Много пьянок, даже по будням. В основном по ее инициативе. Вскоре я узнал об источнике этого ее завораживающего взгляда. Все оказалось просто, она могла выпить за один присест гораздо больше любого мужика. И когда все пьянели, начинали барагозить и горланить, она же – ни разу не пропуская, сидела и становилась загадкой. И я в этой загадке увяз…
Часто доводилось работать в ночную смену. Меня одолевала ревность. Однажды, я сбежал в ночи, открыл своим ключом ее хату, и не обнаружил дома. Пацаны сладко спали. Поиск по известным местам ни к чему не привел. Казалось бы, что еще надо?
Утром, придя со смены, устроил разнос ей, спящей поверх одеяла в короткой юбке, несуразно развернутой на талии. В недоснятых колготках. Воняющей блядством и бухлом. Она лишь отмахнулась от летящих с моей стороны предъяв.
- Да ты кто такой? Чего тут орешь, детей разбудишь…
- Детей? Которых ты бросила ночью одних?
- Да пошел ты…
И я пошел. В какой-то момент, под одобрение корешков, я пришел в себя. Почувствовал облегчение, как будто снял петлю с шеи. Потянулись дни, даже по выходным не хотелось пить. Снова стал встречаться с Иришкой. Мы гуляли, ходили даже в кино. Целовались и радостно смеялись. Но однажды под вечер она заявилась… Ленка. Вся в слезах. И снова эти гребаные зеленые глазища со вселенской тоской, на меня смотрящие.
- Сереж, ну прости меня. Я не могу так больше… Я не могу без тебя!
Сопротивлялся я недолго. Пока молчал, Ленка выдраила нашу холостяцкую квартиру-общагу, что-то там приготовила. Пришли пацаны, охренели, и мы стали бухать. Мы с ней ушли чуть раньше, в разгар. Какой же это был секс!
Однажды меня вызвал директор. Разговаривал спокойно, но очень серьезно. Поступил сигнал. Ты стал халатно относиться к своим обязанностям. Я хотел рекомендовать тебя, как перспективного, на переквалификацию – в Питер на три месяца. После, прямая дорога к повышению. Но теперь вот и не знаю…
- Так я готов, Петр Николаич, в чем вопрос-то?
- Бабу это брось – она на дно тебя утянет…
- Да при чем тут…
- При том, блять, дурак! – никогда не слышал, чтоб руководитель мой так орал. Он схватился за стеклянную пепельницу, с намерением швырнуть, но осекся… Присел, и уже спокойно:
- Послушай, Сережа. Я тебе сейчас как отец сыну скажу. Тебе двадцать пять и все еще впереди. Эта женщина – порок. Я знаю, что говорю, понимаешь? Ее нужно оставить в покое, она не пропадет, поверь. А ты… Ты пропадешь!
До отъезда в Питер оставалось три дня. Ленка молчала, дулась на меня. На ласки не реагировала, нервно шарахалась. Малые носились под ногами, шумели.
- А ну пошли спать, я сказала!
В постели тоже молчали. Я никак не мог подобрать слов, чтобы убедить в правильности своего решения. Как она не понимает, что это совсем другой уровень, другие деньги, другие перспективы. Как можно быть такой глупой?
- Лена, ну что ты молчишь? Время пролетит, я вернусь, и будет все у нас хорошо, понимаешь… Будет только лучше и лучше. Неужели ты меня не дождешься?
- Ага, и будешь там с бабами развлекаться…
- Да какие бабы, Лен? Там с утра до ночи учеба, общага за городом, нас будут возить на занятия и обратно спецавтобусом. Ну…
- Коленки гну! Думаешь, я не вижу как на тебя бабы зырят. Думаешь, я такая уж дура?
- Да кто зыркает-то?
- Ну и едь.
- И?
- Езжай себе…
- Поеду.
- Едь-едь.
В день отъезда я пошел медпункт и закосил с болями в желудке. Врал очень убедительно, получил бюллетень и рекомендацию лечь на обследование. Был переполох, вместо меня экстренно оформили Григорьева. Счастливый Гриц улетел вместо меня. А я остался с Леной и ее детьми…
***
Пили почти каждый день. В тот вечер я нажрался так, что стал терять рассудок. В общаге дым стоял коромыслом, вместо Григорьева временно заселили Пашку Кондаурова, который без бабцов и друзей не мог ни дня. Все обрыдло. Я сидел до последнего, пил не закусывая и с отвращением смотрел на это все. Эти мерзкие чужие бибищи. Этот идиотский хохот. Этот мутный взгляд Ленки, как обычно не пропускающей ни рюмки. На кого она там смотрит?
Я поднялся, шатаясь, по стеночке ушел в свою комнату и завалился на спину. Вертолеты тут же закрутили над головой свои лопасти, комната полетела злобной веселой каруселью. Потолок опускался все ниже и ниже… Шум из кухни вдруг сник. Сознание, будто бы прояснилось. Вмиг, будто бы, отрезвел и почему-то стал видеть в полутьме. Отчетливо.
Под потолком зависло тело. Очертания были несколько размазанными, но видно было лицо непонятного создания. Облачено оно было в мою длинную полосатую рубаху, в которой любила разгуливать по квартире Ленка. Из-под рубахи торчала пара ног, которыми существо перебирало плавно, приближаясь ко мне. Я оцепенел. Произнести не мог ни слова, конечно. Я почувствовал движение воздуха от близости.
- Хочешь знать кто я?
- …
- Это не важно. Я есть правда. Молчи… молчи. Да ты сейчас и не сможешь сказать. И не надо. Я всего на один раз к тебе. Смотри…
Послышался гул, как бы издалека. Вскоре, гул трансформировался в отдельные голоса, которые я уже различал. Говорили на кухне, в полголоса. Что-то изменилось еще. Существо снова взмыло под потолок. Я покосился на стену с закрытой дверью. Стена на глазах теряла цвета и твердость, становилась полупрозрачной. И я их увидел там, на кухне, как бы перед собой. Совсем рядом. За столом сидел Пашка, напротив Ленка с сигаретой. С ними была еще одна баба, из пришлых. И все.
- Да не гони, Лен… Спит он, как мертвый, ты ж видела какой он ушел.
- Я не знаю. У нас типа отношения… - эту Ленкину фразу прервал хохот Пашки и его подружайки. Ленка тоже заржала, как больная собака.
- Ты в натуре, как не родная. Забыла, как нам было кайфово втроем. Ты ж сама просила всегда, ну…
- Ой, пошли…
***
Сейчас, вспоминая все это, уже с высоты прожитых лет, даже смешно. Тогда было страшно. Тогда было мерзко и страшно. Пить я перестал тогда, уехал в родные края. Уволился и уехал. Долгих объяснений уже не было, никаких сомнений тоже. Я очень спокойно сказал Ленке, чтобы она ушла нахуй – улыбался, и даже погладил ее по голове. Детей очень было жалко, конечно…
***
- Папа, ты что забыл? – моя четырехлетняя дочь с округленными глазами зыркала на меня, во взгляде был неподдельный укор.
- Что, моя маленькая? Что я забыл?
- Ну ты даешь! Ты что не видишь, я уже собралась, нарядная, а ты?
- Что я?
- Сидишь в тапочках и опять в своем капутире, а у нас хоккей!
- Ай-ай, черт…
- Ты забыл-забыл, - запричитала мелкая.
Широко шагая, мы приближались к спорткомплексу. Мою руку крепко сжимала маленькая родная ладошка. Мы шли на открытие сезона хоккейной лиги. У входа нас уже поджидал мой друг с сыном. Сынуля его такого же возраста, как моя кукла. Они ладят. Наши жены тоже ладят. После матча, мы традиционно пойдем в бар. Будем пить пиво, а может и чего покрепче.
Дочка припрыгивала на ходу, а я размышлял. Все должно быть – ни больше, ни меньше. Должно быть где-то посередине. Вот прямо как у меня сейчас.
3. ПРЫЖОК. (Последние транки и Грыжа)
И ничо я и не ссыкло. Вовсе даже. Не ссыкло, чуете?
А тошто забоялся вчера стать прыгать в водопада, так то и не забоялся вовсе, а просто. Тошто сначала нужно стать думать, надо тебе оно это или нет. Прыгать-то.
В водопада прыгать, это ж расшибиться можно. Шибко высоко там. Высота там, чуете? Метров пять, а то и все шесть. А то и восемь даже. Высота, чуете? Тошто и прыгать вчера не стал. А и не забоялся вовсе. Чуете?
Я гляжу на водопада и не хочу до него идти, но иду. Вещи стаю сдёргивать с себя и иду. Майку стаю сдёргивать, шорты и сандалии и трусы. Смотрю на водопада и стаю думать, прыгать мне туда в него или нет. Надо оно мне или нет. А руки сами той порой вещи сдёргивают и ноги сами до водопада идут. Майку с шортами руки сдёргивают с худого мальчишечьего тела моего. Сандалии сдёргивают и трусы. А больше не сдёргивают ничего. Тошто больше сдёргивать нечего.
Я иду до водопада и взбираюсь на приколоченную до него дощечку. Водопад — то ж не просто водопад. От грузовика кузова приладили ко краю утёса и с него падает вода. Часть кузова вырезали и приладили. То наши, деревенские, придумали так сделать. А понизу омут. Высота. Метров пять-шесть. А то даже и все восемь.
А поперёк кузова дощечка прилажена. Я по ней пролезаю на середину и заглядываю вниз.
Внизу вода ревмя ревёт. Тошто она ускоряется перед тем, как с кузова падать стать. Поток такой. Мощный поток.
Я стаю слезать с дощечки, лицом до неё. Тошто лицом ко водопаду, а не ко дощечке, мне страшно. Боязно.
Ложусь животом до дощечки и спускаю ноги до воды. Ноги сразу утягивать стаёт. Ко краю водопада утягивает. Но я держусь. Руками за дощечку держусь и выпрямляюсь. Ногами на кузова встаю и держусь.
Вокруг ног сразу образуются бурунчики. Мощный поток шибко уж.
Я утром один до водопада пришёл, без ребят. Тошто они дразниться станут. Надсмехаться.
— Ссыкло, — скажут, — прыгай давай, ссыкло!
А я и не ссыкло даже вовсе. Мне надстроиться на прыжок надо просто. Приладиться.
Вчера я приладиться не смог. Они прыгнули, а я нет. Все прыгнули. Яшка прыгнул. Серёга прыгнул. Игнат вон даже прыгнул со края обрыва. Со края обрыва, это ещё боязней даже, чем со кузова. Тошто надо разбегаться и толкаться, чтоб до самой середины воды. С краёв-то оно мелко. Не допрыгнуть можно, если слабо толкнуться. В поза-том годе мальчик один не допрыгнул и о берега расшибся. Всем боязно поэтому с обрыва. Не боязно одному только Игнату.
Ребята, как увидали вчера, что я стать прыгать не смог, сразу дразниться принялись. Надсмешки строить.
— Ссыкло, — кричали, — ссыкло, ссыкло!
Тошто я тут сегодня один. Без ребят.
Разворачиваюсь осторожно спиной до дощечки, продолжая держаться за неё. Лицом до водопада то есть. Сразу стаёт страшно.
Поток вырывается из-под ног, ревёт и падает вниз, в омута.
Вдруг я смекаю, тошто свались я в водопада сейчас, некому будет меня спасти. Вытянуть некому. Один я тут. Нет никого.
— Мамочки, — тихонечко говорю я самому себе и стаю пробираться обратно до берега, держась за дощечку двумя руками, — мамочки, мамочки мои!
Ноги пытаются упереться в кузова и стают скользить. Одна рука выпускает дощечку и я срываюсь маленько. Маленько, тошто другой рукой всё равно продолжаю за дощечку цепляться.
Меня тут же захватывает потоком и разворачивает. Вначале спиной до водопада, после снова лицом. Рука, какой за дощечку хватаюсь, больно выкручивается. Ноги продолжают ставать скользить. Меня тянет до края.
Вывернутой рукой я стараюсь удержаться за дощечку. Чувствую, тошто не смогу. Мощный поток шибко. Выворачиваюсь обратно лицом до дощечки, чтоб в водопада не глядеть. Падать не было боязно чтоб.
Пальцы разжимаются, я больно бьюсь коленками и животом о кузова и лечу вниз. "Мамка с папкой загорюют", — последнее, что успеваю подумать.
И со всего маху ударяюсь об воду.
Удар выходит неожиданно мягким. Тошто пузырики воздуха, смекаю я. Вода бьётся с высотени о воду и оттого пузырики, смекаю. Мягко потому.
Стаю гребсти и выныриваю до поверхности. Выбираюсь до берега и по стене обрыва карабкаюсь и вылезаю до края.
Здесь со краю видно всего водопада. Очень хорошо водопада видно. Я прыгнул в него, смекаю вдруг. Тошто я не ссыкло.
И вдруг думаю. Это ж я случайно в водопада свалился, думаю я. Не прыгнул, а упал, думаю. Свалился. Я ж хотел стать выбираться и упал. И чего ж тогда выходит? Тошто я ссыкло?
Я бегу до водопада.
— Мамочки, мамочки мои! — подвываю на ходу.
Мне снова боязно. Но теперь боязно не стать прыгать, а тошто забоюсь. Мне боязно самой боязни моей.
"И вовсе я не ссыкло никакое!" — думаю, отпускаю дощечку, толкаюсь от кузова и прыгаю.
В этот раз уже не так боязно. Вовсе и не боязно даже, можно сказать. Я ж прыгал уже. А раз прыгал, то чего бояться?
Я снова выныриваю и выбираюсь до берега и до края обрыва. Оглядываюсь назад. И ничо и не ссыкотно со обрыва стать прыгать. Толкнуться посильней, так и не боязно вовсе.
Я ложусь спиной в песка и стаю смотреть в небо. Там облаки. Я лежу так и смотрю. На облаки смотрю. Просто лежу и смотрю. Ни о чём не думаю. Тошто думать лень.
— Ссыкло, ссыкло! — слышится со стороны деревни и появляются ребята. Яшка, Серёга и Игнат.
Я поднимаюсь, отряхиваюсь и стаю смотреть на них.
— Ссыкло, ссыкло! — продолжают надсмехаться они.
Я, ничего не говоря, разворачиваюсь до обрыва. Вдыхаю глубоко. Ребята примолкают.
Мне стаёт боязно, что может стать боязно, и я бегу. Бегу до края обрыва, а после толкаюсь что есть мочи и ещё какое-то время бегу, но уже по воздуху. Перебираю ногами и размахиваю руками и падаю, падаю, падаю.
В аккурат в самую середину омута падаю.
Когда я выбираюсь до обрыва, Игнат подаёт мне руку. Я цепляюсь и Игнат вытаскивает меня. Ребята помогают ему.
Мы ложимся и стаём смотреть в небо. Яшка ложится и Серёга и Игнат и я. Все ложимся. Ложимся и стаём смотреть в небо. Молча.
Тошто чего зазря говорить? Всё ясно и так.
— Земляника лесная поспела. До леса идти завтра надо, за земляникой, — говорит кто-то из ребят и глядит на меня.
Я переворачиваюсь на живота и стаю смотреть не в небо, а в песка.
Завтра мы с пацанами пойдём до леса за земляникой.
***
С той поры прошли годы и целые десятилетия. Целая жизнь прошла, большая и яркая. Сколько ещё таких прыжков мне уготовила судьба, и не счесть. Сколько раз я вдыхал поглубже, толкался сильней и летел. Летел, размахивая руками и ногами. Прыгал с разбегу в экзамены выпускные и вступительные, армию, работу, карьеру, свадьбу и развод и новую свадьбу. В суды по разделу имущества прыгал. В бизнес-проекты прыгал и в свежих любовниц нырял, как в омут, рыбкой и с головой.
Но тот, первый свой прыжок, я помню до сих пор. Помню, как дрожали колени от страха и зубы клацали, выбивая дробь. Как сводило скулы и живот.
Игната, Серёгу и Яшку я не видел со школы. Они остались в деревне и спились. Я уехал и выплыл.
Прыгнул и вынырнул. Выкарабкался.
Тошто я не ссыкло.
4. Смертельное оружие. (Отдохнувший аналитег)
– Сэм! Давай быстрее! Я отвезу вас в школу, – Джим, классический представитель уменьшающегося «коренного» белого американского населения, то есть успешный, богатый, немного циничный католик и немного бунтарь, сидел в просторной кухне, в которой только люстра над столом стоила две тысячи баксов. Лениво, по многолетней привычке, просматривал котировки, в пол уха слушал поток неважных, в общем-то, новостей и… наслаждался первым днем отпуска.
Его жена Амалия, искусственно красивая блондинка, привычно суетилась на кухне. При каждом шаге подол ее легкой плиссированной юбки колыхался, соблазнял приоткрываемыми бедрами, от чего фантазия Джима немедленно нарисовала нечто развратное. Такое, чего никак не может быть между образцовыми супругами, прожившими в браке пятнадцать лет.
– Куда бы ни катился мир, – мужчина улыбнулся своим мыслям, резко качнув головой, отбрасывая дьявольский морок, – семья останется местом, где я буду счастлив.
– Доброе утро, пап! Ты дома? – громко топая по деревянным ступеням, со второго этажа спускалась его младшенькая. Его принцесса, цветочек, его толстенькая дочечка. В розовых джинсах и его огромной белой рубашке. Рукава, перекрещенные на груди, стягивали девочку словно смирительная рубаха. Джим перехватил отражение в зеркале и чуть не рассмеялся: сзади рукава, как и низ почти платья, были перехвачены разноцветными резиночками. Пустые манжеты раскачивались из стороны в сторону, крупные аметистовые запонки мерцали сиреневым светом.
– И это дурдом, не иначе, – про себя добавил Джим. Вытянул руку, притянул к себе упирающегося «медвежонка». – В отпуске, отвезу вас в школу. Во что играешь?
Переминаясь с ноги на ногу, дочурка потерлась плечиком об отца, вытянула губы уточкой и обиженно пробормотала:
– Я ощущаю себя лососем!
– Конечно, рыбка моя! – миролюбиво поддержала ее Амалия. – Мы любим тебя и Сэма, кем бы вы ни были. Мюсли будешь?
– Рыбы питаются червяками, – Дженни недовольно посмотрела на мать.
– А еще они едят водоросли и подбирают со дна океана всякую гадость, – неосмотрительно посмеиваясь над детской причудой, добавил отец, в голове которого еще не исчезли картинки семейной идиллии.
– Тогда можешь полакомиться протеиновым коктейлем. Его как раз делают из белых мучных червячков и всяких личинок, – предвидя реакцию ребенка, Амалия постаралась погасить обиду дочери. Но было поздно.
– Вы меня не понимаете! – неожиданно для Джима со злостью, переходя на крик, ответила шестилетка. – Я ощущаю себя рыбой! Вы все лживые, бездушные и холодные! Рыбы не умеют любить. Я холодная рыба! И вы тоже рыбы.
Последние слова девочка произнесла со слезами на глазах – и Джим, чтобы перешагнуть через непонятное поведение дочери и не портить уютное утро, снова поторопил сына:
– Сэм!
– Я Саманта, даже если тебе это не понравится! – на лестнице появился худощавый подросток, одетый в клетчатую юбку с выглядывающим из-под нее широким кружевом и голубенькую блузочку, оголяющую его костлявые плечи. Довершали образ нимфетки корсет, ярко накрашенные глаза и с десяток браслетов. Все вместе с почти бритой головой, тату на шее и тяжеленными бутсами у взрослого состоявшегося мужчины с традиционными ценностями вызвало отвращение.
– Сэм! – почти прорычал он. Руки непроизвольно сжались в кулаки, боль застучала по вискам молоточками.
– Перестань кричать на детей, они могут позвонить в полицию, – Аманда подошла со спины, положила руки на плечи мужу. Надавила, заставляя успокоиться. – Все нормально. В этом мире вас ожидают невзгоды, но будьте мужественны.
Процитировав Евангелие от Иоанна, жена очень деликатно намекала, что очень уж он был далек от них, пока каждый день сидел на важных переговорах. И за утро отпуска вдруг открывшуюся пропасть между ним и детьми не преодолеть.
– Саманта, для дневного макияжа слишком вызывающе. И смени браслеты, они не подходят к этому лаку для ногтей. И не забудь выпить таблетки.
Джиму от неожиданности хотелось убить, задушить эту гадину или то, что еще вчера было его радостью, его дыханием. Почему ЕГО сын, наследник, не зная ни в чем отказа, превратился в ЭТО и теперь смотрит на отца с презрением, будто только один знает, как нужно жить в этом мире. Аманда же по-прежнему спокойно улыбалась детям, не показывая никому своего недовольства.
***
– Куда катится мир, – молча наливался желчью Джим, рассматривая разноцветно-разнополые группы возле школы. Здесь в брендовых одеждах и со следами пластики вышагивали малолетние будущие секретарши. Бегали в пижамах-кигуруми дети непонятного пола. Какие-то мультяшные японские герои сидели на зеленой траве. Он заметил готов, парней-металлистов, увешанных цепями и девочек, почему-то в рваных колготках.
– Какая телка, я бы вдул, – среди шума голосов и музыки услышал Джим голос Сэма.
– Ты же девочка, – попытался он повторить миролюбивые замечания жены. – Веди себя прилично.
– Я лесбиянка! – гордо заявил сын, спеша затеряться в этом абсурде.
– Вы замечательный отец! – к потерявшемуся, ничего не понимающему Джиму подошла вульгарно накрашенная женщина с декольтированным бюстом, напоминающим двухголовый таран.
Они определенно встречались раньше, он уже где-то видел эту женщину. На какой-то закрытой пьяной вечеринке, где были приглашены для острых ощущений престарелых директоров дрэг-квины, эти вызывающие рвоту трансвеститы-геи. Сейчас перед ним стояло оно, мужик-директриса приличной некогда школы, где учатся его дети.
– Вы чудесный, – жеманно прикрывая глаза, повторила «женщина». – Это так важно не мешать трансгендерному переходу детей, мы выступаем за то, что несогласных с современными веяниями родителей нужно лишать права опеки. Вы даже не представляете, сколько взрослых наносят неповторимую травму, запрещая детям познание мира. А познание, – она схватила Джима ручищей и притянула к себе, – п