Время коротких дней

Пауль

Небо сегодня напоминает гигантский плавательный пузырь. Ткнёшь в него булавкой – и оно поникнет, сдуется, обвиснет на кровлях крыш.

Я знаю, Нора, как никто другой, понимает, что вечное часто оказывается крайне хрупким и ненадёжным, поэтому она сбавляет обороты и ругается приглушённо, чтобы не проткнуть случайно это небо. А может, до меня просто не доходит. Что она говорит такое? Из-за дождя её плохо слышно.

Ну хватит. Перестань. Давай ты замолчишь, Нора.

– Не уходи вечером. Не оставайся в Вердена на ночь.

И вот уже дождь шепчет за неё какие-то смешные, неуклюжие слова, что-то вроде «мне не нужно лекарство» и «прошу, проводи больше времени с Каспаром, иначе вы никогда не поладите».

Мы идём под руку. Её локоть – слишком острый и какой-то неудобный – больно впивается мне в бок. Я не выдерживаю: мягко улыбаясь, опускаю руку.

Едет машина, притормаживает, но в последнее мгновение проскальзывает мимо. Чёрные окошки сливаются в долгую широкую ленту и исчезают вдали. Водитель, должно быть, передумал подобрать нас: мы мокрые. А ещё мы очень счастливые! Мне всегда нравится добавлять что-то такое. Это единственная правда, которая не рассеивается с годами.

– Вы останетесь вдвоём, – в третий раз роняет Нора, когда с лопнувшего неба вырываются бумажные обрезки. Будто бы где-то там, в тучах, взорвался вертолёт, набитый целлюлозой. Одни полоски быстро намокают и шлёпаются на мостовую, как подстреленные карманные ангелы, другие же – липнут к стенам, покрывая старые объявления. Я выхватываю слова, написанные крупным шрифтом: телефон доверия, социальная акция с 5 по 15 июля, онлайн-флешмоб, семейная фотография, #betogether.  

Что на йогурт, что на семейные фотографии – срок действия акции ограничен. А вот Нору, кажется, больше не волнует время. У неё оно своё – оставшееся.

Она достает из кармана телефон, чтобы сфотографировать нас посреди этого бумажного безумия; но перед тем, как мы сделаем наш последний кадр, она стирает с экрана набежавшие капли.

Ни одно произведение не терпит таких долгих сцен.

– Смотри сюда, – нарочито строго произносит она, но выдаёт себя мягкостью движений, приподнятыми кончиками губ и тёплым взглядом. Они видны только мне.

Нора не успевает переключить на фронталку – бумага, минуя законы гравитации, рассудка и бог весть ещё чего, взлетает вверх и бешено рвётся под натиском ветра. Восстаёт против нас всей своей режущей мощью. Но на мгновение среди белого тайфуна я замечаю ребёнка.

Нора выпускает телефон из рук, позволяя упасть ему на тротуар.

– Ты тоже её видел? – испуганно спрашивает она и кивает в сторону института Вердена.

Там, конечно, никого нет.

– Да.

Норе страшно, и я наконец решаюсь обнять её. Она поднимает телефон. По чёрному экрану расползлись трещинки. Мне почему-то кажется, что он не загорится больше, но я ошибаюсь. Тогда Нора наводит камеру на то место, где показалась незнакомка.

На этой улице мы будто в водосточной трубе, в которой каждый выход заканчивается коленом. Не выйти. Только свернуть. Но эта девочка… Не даёт нам двинуться с места. Она неторопливо идёт прямо на нас. В её руках катушка. Шаг – оборот. Она прокручивает что-то быстрыми привычными движениями, и я чувствую, как едва уловимо меняюсь. Точно меня покидают воспоминания, тянутся к ней и льнут к катушке. С каждым мотком прошлое становится ясным и спокойным, в голове поселяется рой диких пчёл и заглушает мысли о Норе.

Шаг – оборот.

Шаг – и Нора, рыдая, цепляется за меня крепче.

Девочка останавливается, поправляет шарф и, странно цокая, подзывает ворону. Та срывается с ветки, садится на её плечо и складывает картонные крылья.

– Он наговорил ей столько плохого, Ваар-нас, – улыбается она птице. – Хватит ли на то, чтобы сшить бабушке голос?

Она доматывает катушку, кладёт её в рукав и неспешно проходит между нами; вмиг успокоившийся, едва ли не сонный ветер прячется в складках моего пальто, высвобождается из тканей и летит за ней.

 

– Вам плохо? – спрашиваю я у прохожей, которая внезапно хватается за мою руку.

У неё усталый вид, и, кажется, глаза на мокром месте. Тёмные короткие волосы спадают на худые плечи. Я думаю, что она очень хорошенькая и её следует проводить до дома или хотя бы вызвать ей такси, но она пугливо отстраняется и едва слышно бормочет:

– Простите меня, пожалуйста. Я оступилась.

Она отворачивается и, деловито переступая лужи, идёт в противоположную сторону. Забавная.

Не знаю зачем, но я зову её во все лёгкие. Оклик хрипло замирает где-то между нами. Она оборачивается и дарит мне самую добрую улыбку из тех, что я когда-либо видел. И только тогда я вспоминаю, что сегодня мне нужно вернуться с работы пораньше, потому что… Потому что дома меня ждёт этот противный мальчишка Каспар.

Я застенчиво улыбаюсь в ответ и качаю головой.

Ничего.

 

Новелла

В этот раз я почему-то дала ему имя. Ваар-нас. Часть меня решила забыть о том, что его ждёт.

И вот он намок, и не способен больше на полёт – просто жалобно каркающий кусок картона. Хочется поскорее отмыть руки от чернил и липкой бумажной кашицы. Всё это напоминает мне… Детство?

Раньше мы часто рисовали с бабушкой картинки. Она давала мне трубочку и просила подуть сквозь неё на цвет. Я наклонялась так низко, что возила кудрями по бумаге. Кончики волос окрашивались в разные цвета. Мои персонажи на рисунках всегда были из одного набора – тёмные ветвистые деревья и изломанные человечки, страшные и неказистые, словно плетёные люди галлов.

Я измарала бумагу так же, как Ваар-нас – мои ладони. Его чёрная кровь въелась под кожу и присоединила к линии жизни чернильные веточки и ивовые прутики.

– Если свыкнуться с кем-то, прикипеть душой, то как же я… Как же я буду разрывать чужие связи, Ваар-нас? Я вырезала тебя сама, и теперь ты должен исчезнуть, как и те, другие.

Люди думают, что в мусорном баке никого, и небрежно закидывают туда пакеты. Я же ещё с минуту слышу, как из контейнера вырывается беспокойный грай и вяло шуршат поникшие крылья.

Так осенью осыпаются листья.

 

Пауль

Светает.

В последнее время я часто возвращаюсь домой под утро, а ближе к обеду вновь иду на работу. Дорога от дома до института Вердена занимает полчаса. И эти полчаса я забиваю мыслями ни о чём. Я смотрю на фонари и не могу понять, они ещё горят или уже горят. Думаю, мне бы хотелось замедлить время, но не всё и не каждое. Я бы растянул этап инициации, когда происходят изменения генома.

У меня своё время. И я трачу его на разработку препаратов для химиотерапии.

Вот эти плафоны фонарей похожи на делящуюся раковую клетку. И если бы я замедлял время, то они бы светили ещё, а не уже. Но у нас тут вроде как действуют законы Маленького принца: день – фонари гаснут, ночь – зажигаются. Такой уговор, – повторяет состарившийся фонарщик и в кои-то веки спокойно засыпает…

Жутко холодно.

Дома меня ждут лишь злость и усталость, ведь я вижу, что Каспар не ушёл в школу. Я думаю отругать его, но тут же смягчаюсь и чувствую сожаление за мимолетную вспышку гнева.

Каспар тревожно смотрит на меня.

– Она не с тобой? – спрашивает он.

Я устало моргаю несколько раз, пытаясь сосредоточиться на сыне. По-моему, ему пора подстричь чёлку.

– Где мама?! Она не вернулась домой после того, как проводила тебя! Что с твоим телефоном? Я звонил столько раз!

Каспар задыхается от волнения.

Я ничего не понимаю.

– Что случилось? – спрашиваю я и лезу в карман, чтобы проверить мобильник.

Он сломанный и покоцанный. И совсем не мой.

Я не знаю, чей он.

 

Новелла

Чердак больше не встретит меня тишиной. От этой мысли я поднимаюсь быстро-быстро и с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не начать перепрыгивать через ступеньку.

На лестнице я сталкиваюсь с соседом. Сегодня он особенно сморщенный и растрёпанный, даже бородка, обрамляющая подбородок, выглядит прокуренной и позеленелой. Честно говоря, мой сосед похож на картошку, которая пролежала в холодильнике полгода. Я не думаю, что…

– Здравствуйте, Экберт, – вспоминаю имя и здороваюсь.

… физиогномика справедлива. Если человек уродлив, то ему совсем необязательно к своим маленьким недостаткам добавлять отстойный характер. Это действительно так, но Экберт – урод, с какой стороны ни посмотри.

– Лув, – кивает он и ехидно улыбается, называя моё прозвище.

Лув в переводе – волчица. А ещё – проститутка.

Да, тогда он сорил деньгами.

А мне было пятнадцать, и деньги мне были нужны, как никогда.

Я жду, когда он захлопнет дверь, и сажусь на грязные ступеньки. По левую руку – плевок. По правую – банка с окурками. Страшно хочется закурить, но я не курю с тех пор, как покончила с Лув. Мне тогда казалось, что неважно, как зарабатывать, главное – много. Столько, чтобы хватило на лечение бабушки. И я накопила. Правда, накопила.

Она истлела за день. От неё осталось только бьющееся сердце. Чёрная ирония – запрещённый приём в этом мире, но мы, видно, никогда не принадлежали ему. Все те деньги я отдала доктору Бёрну, который решил сделать из смерти сенсацию.

Теперь мне кажется, стоило просто отнять у него память.

Думаю, что вселенная не обидится, если я сотру из своей памяти этот омерзительный эпизод с Экбертом. Я достаю катушку и вынимаю из себя ленту. Отмеряю две минуты воспоминаний... И когда заканчиваются эти минуты, мне видится пара: изящная женщина и мужчина в твидовом пальто. Я никогда не думаю о том, что могу ошибаться. Я подслушиваю людей и забираю совместные воспоминания только у тех, кому плохо вместе.

Моя лента памяти серая и порванная местами. Так что не будет ничего плохого, если я выну чуть больше, чем две минуты, и сотру целый день.

Я отворяю дверь. Чердак встречает меня тишиной и запертыми внутри сквозняками. Как только я переступаю порог, к ногам катятся свёрнутые в рулоны ватманы. Белые на фоне чёрной комнаты. У меня маленькая комната, но очень глубокая. Как бездна.

Бабушка стоит возле окна. Там ей хорошо – и небо видно с бумажными Ваар-насами, и маленькую меня, когда я выхожу погулять. Она, наверное, думает, что птицы приглядывают за мной, но это давно не так: я создаю ворон, чтобы они разлетались клочками по городу и находили тех, кто растратил привязанность, распотрошил нежность.

– Они не знают, что такое быть вместе, бабушка. Бездушные и самовлюблённые. 

Сегодня я кажусь себе особенно жалкой, потому что замечаю, что моя катушка изрядно подпорчена. Механически склеиваю бумагу чужими лентами памяти. Скоро я сделаю бабушке голосовые связки, и она сможет ответить мне.

Я запираюсь в доме и кропотливо работаю.

Так проходят дни.

 

Пауль

19 минут 17 секунд.

На этом месте я всегда останавливаю диктофон. Разговор с психологом должен быть личным, чтобы пациент мог довериться. Confidentia – это то, что действительно важно, но мой мальчик совсем мне не доверяет. И он, в общем-то, прав. Я нарушил правило конфиденциальности и попросил Клавдия сделать запись с сеанса.

Каспар звучит очень спокойно. Взросло. Я думаю о том, когда он перестал быть буйным мальчишкой, что курит за школой и спорит с учителями. А может, он всегда был таким – спокойным и уверенным в своих взглядах. Я не знаю. Наверное, я просто слишком долго держался за фонари, которые светят ещё.

– Ты всё так же развешиваешь объявления о пропаже? – спрашивает голос с записи.

– Да.

– Можешь рассказать… какая она, твоя мама?

Каспар некоторое время молчит.

– Она… Она… Знаете, вы вряд ли встретите человека добрее, чем она. Вы никогда не встретите человека добрее! Я думал, что она любит папу больше. Но когда… в детстве она садилась возле моей кровати и читала мне, читала так долго… иногда даже засыпала сидя. Разве я могу так думать?

– А папа?.. Папа любил её?

– Нет, – тут же отвечает Каспар.

Секунда, вторая, третья…

– Да! Да, – плачет он, – но как отец не понимал, что мы должны быть вместе? Это всё, что оставалось! Она смирилась. Она хотела, чтобы мы просто провели больше времени всей семьёй. А он не слушал её… Никогда не слушал. Она пропала, а время идёт. И она там… где-то. Где она! Где она?!

Я не знаю, о ком он говорит, но по ночам я тайком выхожу из дома и расклеиваю заранее распечатанные листы. На них нет фотографий, нет имени и нет описания. Только имя – Нора.

 

Новелла

Мне почему-то жутковато.

Чувствую, будто скроила чудовище Франкенштейна с бабушкиным лицом. Она уже может шевелить руками и ходить. Сердце, вшитое в бумажный каркас работает исправно.

В ней сто шестьдесят три шва из лент памяти. Найдётся ли что-то крепче для сборки, чем связи? Многочисленные связи, которые были близки к тому, чтобы изорваться. Я их использовала с умом. Людям не в чем меня винить.

И всё же – мне трудно решиться. Бабушка гладит меня по волосам, как прежде. И я начинаю верить, что больше никогда! никогда! не буду одинока.

Последний фрагмент жжёт руку, но я не тороплюсь. Когда я вставлю его, бабушка заговорит. Какими будут её первые слова после смерти? Будет ли она злиться на меня?

Через открытое окно в комнату влетают снежинки, снежинки, снежинки… Я ещё ни разу не видела, чтобы моя комната была такой светлой и чистой.

Дело не только в ноябре.

Я вижу, как мальчик в красной куртке развешивает объявления во дворе. Наверное, он потерял собаку… Увы, мне с пятого этажа не видно. На стене уже больше десяти объявлений, но он приходит каждый день и добавляет ещё одно. Новое. Он долго разглаживает его; руки замирают, словно касаются чего-то очень дорогого. Потом он убирает их и идёт дальше, несмотря на холод и снег.

Этот мальчик дарит мне надежду.

Я захлопываю окно и встаю напротив бабушки. Руки дрожат, и мне не сразу удаётся отогнуть бумажный край, прикрывающий голосовые связки. Я достаю катушку, отматываю последние минуты, сшиваю бумагу с ними – и слышу долгий приятный шорох.

Бабушка тянет ко мне руку.

– Новелла… – шепчет она.

– Внучка, – шелестит она.

И замолкает только для того, чтобы позже наполнить пространство ужасающим шумом. Её челюсть трясётся и дёргается. Кажется, будто все безымянные вороны вылетают из мусорных баков и бьют бумажными крыльями возле моего лица.

Раздаётся крик, и я не сразу понимаю, что он принадлежит мне. Не может всё кончиться так! Просто не может!

Я трясу рукав, и оттуда вылетает пустая катушка. Стереть! Всё стереть! Она падает на пол и закатывается за ножку стула. Я ползу за ней, натыкаясь на разбросанные вещи. Глаза застилают слёзы.

– Новелла! – вдруг весело зовёт меня бабушка, и я поворачиваю голову.

Она повторяет ровно то, что я слышала на улице множество раз:

– Ну ты и лживая сука! я никогда не буду подстраиваться под тебя! убирайся! что будешь делать, Марта? сдашь меня в дом престарелых? ты истрепал мне все нервы! лучше просто дай денег! не смей поднимать на меня руку!

 

Я наконец поднимаю катушку и ясно слышу, как среди этих грубых голосов кто-то ласково зовёт:

– Пауль? Каспар, сынок?

– Мама? – спрашивает охриплый голос.

 

Им никогда больше не встретить друг друга. Я знаю это наверняка – и откладываю катушку в сторону.