ТУЛА-ОРЁЛ. ЧАСТЬ 2

Тут, я считаю, надо отвлечься и рассказать вам, любезные мои читатели, немножко о самой Ленке. Вокзальный персонал, особенно женщины, ее жалели. Благодаря буфетчицам, Ленка уходила по утрам домой с пакетиком надкусанных бутербродов, пирожков, котлеток, жареной рыбы и прочей снеди, остающейся на столиках от суматошных, вечно спешащих пассажиров. Женщины приносили ей детские вещи, из которых собственные детишки уже повырастали, игрушки. Пусть и б/у, зато от чистого сердца. Милиция из линейного отдела ее не гоняла, багажные грузчики и водители электрокаров при случае пользовались на халяву ее услугами, а в благодарность предоставляли теплые уголки для работы, куда она и водила клиентов. Обижать Ленку никому не позволялось. Вот так! Туляки тоже бывают разными...

Ленка убежала дорабатывать, ибо первый утренний рейс электрички на Москву приносил ей самый весомый доход, а уж после отправления клиентура сходила на «нет» и очередная ее смена заканчивалась до следующей ночи.

Баба Катя пришла в себя и, несмотря на боль в сломанных ребрах, почувствовала чуть ли не блаженство. Наконец-то нашлось местечко, где за ней никто не подсматривал. Исполнилась ее заветная мечта побыть одной. Как это, оказывается, приятно; выколупнуться из стада, ощутить себя личностью, а не соплей среди окурков и огрызков. Как-то встретила баба Катя на станции Горбачево человека, отсидевшего на зонах и в тюрьмах два с лишним десятка лет. Он голодный был, а баба Катя по случаю разжилась целым батоном вареной колбасы. Да ладно уж, чего греха таить, сперла она эту колбасу. Грузчики у вокзального буфета зазевались, она и слямзила себе харч. Короче, поели с зэком колбаски, разговорились про то, про се, он и приоткрыл чуть-чуть душу. Я, говорит, всю свою тюремную жизнь мечтал об одном: на толчке посидеть всласть, чтоб рядом никого не было, чтоб о вечном подумать, свободным человеком себя почувствовать... Баба Катя в тот момент еще посмеялась про себя: чудит мужик, видно, мозги с чифиру законопатились. И только потом, когда полностью и бесповоротно превратилась в бомжиху, восприняла крик души одиночки в людском столпотворении и поняла глубинный смысл откровения того зэка.

Кстати, Горбачевский вокзал бабе Кате очень даже нравился. Была в нем эдакая изюминка, нигде больше не встреченная. Построили его после войны пленные немцы. Такую красоту создали, коей во всей европейской части страны, пожалуй, и не сыскать. Сама-то станция Горбачево или Горбачи, как зовут ее местные, ничем, практически, особым не примечательна. Кроме элеватора да комбикормового заводика там ничего нет, а жителей с детишками и стариками едва ли с тысячу наберется. Ну, пожалуй, еще тот факт, что Горбачи станция узловая. А вот вокзал — это да! Стоит он монументально, посередине меж двумя ответвлениями железной дороги. Слева, коль из Тулы на Юг ехать, проходит ветка " Москва — Тула — Орел — Симферополь", справа — " Мичуринск — Белев — Сухиничи — Смоленск«.

Вокзал, таким образом, проходной на оба перрона. Он огромный и высокий, как собор. И очень чистый, понеже пассажиров не Бог весть сколько: перепрыгнут с перрона на перрон, кому, допустим, из Тулы надобно до Белева добраться, минут сорок потолкаются в буфете-ресторане, что в одном крыле, в другое же и не заглядывают. А зря! Здесь-то изюминка и кроется. Это зимний сад! Деревья в огромных кадках, вытянувшиеся выше десятиметровых стрельчатых окон, некоторые уже и до потолка достают, а здоровенная гипсовая баба с мужицкой физиономией типа «Мать-родина зовет!» и суровым ребенком-пионером, придавленным к постаменту ее рабоче-крестьянской дланью, так та и вовсе теряется в пальмах, березках, ципирусах и прочих ярко цветущих рододендронах...

Баба Катя даже маленько и про боль-то свою призабыла, ударившись в приятные сердцу воспоминания. Зимний сад на горбачевском вокзале поражал сам по себе какой-то райской красотой и душевным благорастворением, но было там и еще кое-что, оставившее добрую память. Там, под деревьями, спрятавшись за кадками, она впервые за многие годы по-домашнему уютно проспала две ночи подряд. А на третью ее застукала дежурная по вокзалу. Баба Катя потеряла бдительность, поскольку ударили ей в голову ароматы заморских растений. Расслабилась она, чего прежде с ней никогда не случалось. Спать вполглаза жизнь заставила, можно сказать, с первых же дней ее бродяжничества. Даже когда доводилось в стогах ночевать, в заброшенных деревнях, все равно полностью не отключалась: кто его знает — неровен час...

Баба Катя даже и не вдруг-то очнулась, когда ее потрясли за плечо. А открыв глаза, увидела первым делом начищенные ботинки с тщательно замазанными гуталином сбитыми носками. Выше ботинок громоздились гармошкой явно великоватые серые брюки с малиновым милицейским кантом. Надо же так вляпаться! Теперь точно окунут в приемник-распределитель, а это хуже любой тюрьмы. Хотя от тюрьмы Бог миловал, но в распределителе пару раз побывала и была уверена, что гаже на земле учреждения не найти.

Она поднялась с кафельного пола, служившего ей постелью, прижала к тощей груди свою неизменную холщовую торбочку и приготовилась по обстоятельствам либо жалостливо стенать, либо безутешно плакать. И тут взгляд ее наткнулся на дежурную по вокзалу, выглянувшую из-за плеча серьезного, преисполненного до макушки служебным долгом парнишки-милиционера. Ее словно током ударило! Она инстинктивно угнулась, пряча лицо. Господи, пронеси! Хоть бы не узнала, Господи!

Узнала! Дежурная, как бы не веря своим глазам, выдвинулась вперед, ухватила бабу Катю за руку и вскрикнула пронзительно, напугав милиционера:

-Катька! Графиня! Ты?!

Баба Катя заискивающе улыбнулась, готовая от стыда провалиться сквозь пол, под землю. И желательно поглубже. С кем, с кем, а с ней, Валькой Лапочкой, лучшей подругой детства и юности, в нынешней своей ипостаси она меньше всего желала бы столкнуться. А вот пришлось. Воистину, неисповедимы пути Господни.
Милиционер раскрыл рот от удивления, наблюдая такую картину: Валентина Николаевна, мать его друга Мишки, симпатичная и ухоженная солидная женщина, авторитетная и уважаемая горбачевским народом, обнимает грязную, за версту воняющую помойной тухлятиной и мочой бомжиху, гладит ее патлатую голову и невнятно бормочет что-то по-детски глупое, ласковое. Ну, ни хрена себе!...

Потом Лапочка вызвонила на дому свою сменщицу, объяснила ей ситуацию, сдала дежурство и повела бабу Катю к себе домой.

Жила она на Базе, так местные называли небольшой, но просторный, с умом спланированный и весь в зелени поселок при элеваторе, в уютном коттеджике с ванной и теплым туалетом, чего баба Катя и в лучшие-то свои молодые годы не видела. То есть, видела, конечно, но сама никогда подобными благами не пользовалась, поскольку в родительском домике, расположенном в так называемом частном секторе, все «удобства» располагались на задах, в глубине сада-огорода.

Не дав бывшей подруге утонуть в комплексе неполноценности, Лапочка быстренько запихнула ее в ванну, где баба Катя и отмокала, пока хозяйка гоношилась с угощением. Когда баба Катя, отмытая и причесанная, в Валькином атласном халатике и домашних тапочках с меховыми обезьянками на носках, крадучись вышла на кухню, Лапочка всплеснула руками, охнула и залилась слезами. Вслед за ней, подведенная к огромному зеркалу в прихожей, зарыдала и баба Катя, с суеверным ужасом углядевшая в себе почти красавицу, почти ту самую графиню, по которой сохли мценские кавалеры.

А потом женщины пили ликер «Амаретто», ели мясную запеканку и салат из свежих помидоров, щедро сдобренный натуральной сметаной, и говорили, говорили. Правду сказать, ела в основном баба Катя, а говорила Валентина Николаевна, но это не суть важно. Еды было много и баба Катя набивала на всякий случай брюхо, казалось бы, наглухо приросшее к позвоночнику, и внимательно слушала Лапочку, понеже хоть самой и было что рассказать, да только похвастаться нечем.

...Когда-то подруги, идущие ноздря в ноздрю во всех своих девчачьих делах и мечтах, а потому и не завидовавшие одна другой, закончили школу с золотыми медалями. Перед юными комсомолками, к тому же активистками, говоря литературным штампом тех времен, открывалось множество дорог во взрослую жизнь. Выбирай любую и вместе со всем советским народом, под чутким и неусыпным руководством партии, строй коммунизм. Они выбрали Тульский педагогический институт, решив нести «разумное, доброе, вечное» в широкие народные массы. А так как девчонки были крепко подкованы на предмет означенного строительства «светлого будущего», Мценский райком комсомола выдал им отличные характеристики и рекомендовал обеих на истфак. (Между прочим, на факультетах истории и обществоведения в головы студентов настолько фундаментально вбивали «единственно верное учение», что и до сих пор отдельные преподаватели данного предмета примерно пенсионного возраста походя втирают ученикам, что ГКЧПисты были героями, а не государственными преступниками. — В. К.).

Катька на первом же курсе согрешила, забеременев от секретаря институтского комитета комсомола. В результате отступницу выперли на все четыре стороны. Именно ее выперли, а не того соблазнителя. К слову сказать, обещавшего ей, как водится издревле, золотые горы и небо в алмазах. Он и к Лапочке, эдакий кобель-перехватчик с идеями, клеился, да тут получил отлуп, несмотря на занимаемую должность. Кстати, первым секретарем райкома КПСС впоследствии стал и ярым моралистом. Затем, когда наступили известные времена, подсуетился и переквалифицировался в бизнесмены. 

Валентина успешно отучилась, получила «красный» диплом и, имея полное право на свободное распределение и даже возможность остаться на кафедре и заняться научно-педагогической деятельностью, выбрала глубинку. Подвижница, одним словом. Как в той зловредной прибабашке: «Нам солнца не надо, нам партия светит, нам хлеба не надо, работу давай!».

А Катерина, перетянув выпирающий живот жестким корсетом, подалась на швейную фабрику в городе Белеве, куда уехала от стыда и позора. Момент ей подгадал самый благоприятный: на фабрике запустили новую линию по пошиву школьной формы для мальчиков и шел как раз срочный оргнабор работниц с предоставлением мест в общежитии. Короче, когда партии и правительству надо было, край головушки, рапортовать о досрочном вводе в строй очередных мощностей, местная власть дала указание врачебной комиссии не углубляться в нюансы медосмотра будущих «шпулек». Таким образом, на свое счастье, беременная Катька и обрела работу с крышей над головой.

Ребеночек у нее родился мертвенький. Видимо, от перетяжек и прочих несуразностей психологического характера. Она вроде бы и не особо горевала. Замкнулась только в себе и от мужиков, будто от нечистой силы, открещивалась. Вся, как говорится, ушла в работу, дослужилась до бригадира, получила орден «Знак Почета» и отдельную однокомнатную квартиру в бывшем купеческом лабазе, переделанном под коммуналку для малосемейных.

Лапочка, между тем, вышла замуж за солидного молодого человека, машиниста маневрового тепловоза, непьющего и заочника института инженеров железнодорожного транспорта. Родила сына, потом дочку, стала заместителем директора по учебной части в местной школе-восьмилетке, затем перевелась на ту же должность в Скуратовскую среднюю школу, что в семи километрах от Горбачей. Туда она ежедневно бегала вместе со своими же учениками, закончившими восьмилетку и изъявившими желание получить аттестат зрелости. Раньше было удобней: ходил рабочий поезд «Тула — Скуратово», потом его отменили и на электричке стало уже не с руки... Сын и дочка помаленьку росли под присмотром свекрови, советская власть семимильными шагами двигалась к своему закату и обвальному краху и настал момент, когда вдруг и сразу профессия учителя перестала, мягко говоря, котироваться на рынке социальных услуг. И без того убогая зарплатишка на долгое время канула в «Лету». Пришлось пойти на железную дорогу. Хоть и не по профилю, зато денежки вовремя платили, да и побольше, чем в школе.

Слава Богу, Михаил, сынок, пальцы веером не распустил, насмотревшись киношек про шикарную жизнь киллеров-барменов, а закончил финансово-экономический институт и ныне работает менеджером в крупной столичной фирме, заимев уже собственный «Мерседес» и коттедж о двух этажах с подземным бассейном и гаражом. Дочке вообще выпал счастливый лотерейный билет: вышла замуж за кондового англичанина и потомственного дворянина впридачу, и теперь не просто законная жена и подданная Ее Королевского Величества, а еще и «миледи»! Эту новость Валентина Николаевна преподнесла бабе Кате с особой гордостью. Не смогла удержаться от казалось бы безобидной шпильки...

А баба Катя слушала рассказ подруги и вполне искренне радовалась за нее. Такое чувство, как зависть, паче того, черная зависть, старой бомжихе не было присуще с пеленок, ибо родилась она в самодостаточной семье, образованной и по отцовской линии уходящей корнями на два с лишним столетия, к первому графу Черкасову. Конечно, отец, как и всякий нормальный советский человек, не распространялся о своем происхождении, но разве в таком маленьком городке, как Мценск, утаишь что-то от людей? Тем более, его выдавала наследственная внутренняя культура, врожденная вежливость и любознательность, качества, никак не стыковавшиеся с имиджем деповского слесаря. Черкасовым повезло: и дед, и отец бабы Кати находились, понятное дело, «на карандаше» в соответствующих органах, но один из их дальних предков в свое время был связан с декабристами, потому репрессии и миновали потомков.

В пику Валентине Николаевне баба Катя ничего не могла поведать. До тридцати лет, если не считать второго ордена за доблестный труд на ниве обезличивания детишек посредством серенькой, потом темно-синей школьной формы, никаких особых событий в ее жизни не происходило. В году 1989 от Рождества Христова Екатерине улыбнулось наконец долгожданное счастье. Приглядел ее добрый и положительный человек, мастер швейной поточной линии. С перестройкой в быт уже почти не советских граждан, а без пяти минут россиян осторожно, с оглядкой, но все же начали проникать новые веяния и Екатерина не только расписалась с мужем в ЗАГСе, но и обвенчалась в церкви Пресвятой Богородицы. В честь такой смелости молодоженов швейницы вскладчину устроили шикарное гуляние прямо в Красном уголке фабрики.

И это все, чем могла похвастаться баба Катя своей подруге Лапочке. Ровно два года, день в день, продолжалось ее счастье. До тех самых пор, пока ее мужу не взбрело в голову открыть собственное дело, податься в частники. Свободы восхотелось, надоело подчиняться и горбатиться на «дядю» за 180 р. в месяц и двадцатку-тридцатку с почетной грамоткой в случае перевыполнения плана и принятых на себя повышенных социалистических обязательств.

Нет, никакие бандиты на него не «наезжали», вопреки подсуетившейся к тому времени пишущей братии, принявшейся по соцзаказу запугивать народ рэкетирами, кровавыми разборками, засильем мафии и прочими жутиками, высосанными из пальца с хронического бодуна. Все произошло проще, банальней. Екатерина с мужем взяли ссуду в банке, заложив свою приватизированную однокомнатную квартиру в обеспечение платежеспособности. Сняли в аренду подходящее помещение, закупили нужное оборудование и принялись вдвоем шить постельное белье из цветной плотной бязи с кружавчиками, рюшечками, воланчиками. Товар пошел нарасхват, ибо китайцы в отличие от наших умельцев еще не додумались в тот исторический момент выпускать ничего подобного из прессованной бумаги и ниша оказалась свободной. Однако удача, как водится, двуликая дама! Полгода всего и поработали-то частными предпринимателями, а потом «челноки» повезли от «великого соседа» одноразовое бельишко и вмиг заполонили рынок. Дешевыми подделками заполонили, немыслимо яркими, привлекательными. Ну, а как известно, «дурачок красненькому рад» и семейный бизнес бабы Кати со свистом покатился под уклон. В уплату недоимки по ссуде банк конфисковал квартиру, нереализованные остатки произведенного товара и оборудование частной мастерской. В одночасье баба Катя и ее любимый муж оказались без кола, без двора и без средств к существованию. Назад, на фабрику их, отступников и коллаборационистов, не приняли.

Пришлось им подаваться в сельское хозяйство. В районе обретался хронически захудалый совхозишко под буржуазным названием «Западный», откуда рукастый и деловой народ сбегал всеми правдами и неправдами, а временно приживались только ссыльные «химики», разжалованные за грехи районные начальники, инструкторы райкома партии и другие бедолаги. В этом совхозе бабе Кате и ее мужу выделили полуразвалившуюся бесхозную хатку и определили ее телятницей, его скотником.
Через два месяца мужа бабы Кати насмерть закатал взбесившийся племенной бык. На памяти немногочисленных коренных сельчан такого никогда не случалось до тех пор, пока не объявились в их совхозе пришлые людишки, ранее к сельскому хозяйству не имевшие абсолютно никакого отношения.

Баба Катя похоронила мужа на деревенском кладбище, отдала пьяным мужикам, которые несли гроб и закапывали могилу, все имевшиеся при ней деньги на помин души усопшего и прямо с кладбища ушла околицей центральной усадьбы к речушке Вырке. Спустя несколько дней кто-то ненароком увидел ее на полустанке Ишутино, что верстах в двадцати от Чермошны, почти заброшенной деревушки — места недолгого обитания несчастных городских приблуд. Она, как рассказал сельчанам очевидец, была вроде бы не в себе: хихикала и бродила бесцельно по платформе, ни на ком и ни на чем не останавливая пустого взгляда. Деревенские старухи порешили, что на бедную бабу напал морок. Подождали еще пару недель, потом растащили скромные пожитки бабы Кати по дворам, а документы подбросили на крыльцо сельсовета при центральной усадьбе совхоза. Маленько после всего этого еще посудачили, да вскоре и забыли напрочь и о ней, и о ее муже...

(ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ)