Хэллоу!

На улице еще тепло. Иду домой, и лето торопливо ставит мне на лоб кленовую печать от растущего перед домом дерева. Это, наверное, сургуч. Он скрепляет мою готовую к полету мысль подобно гербовой марке. Простую мысль: я — дома.
 
Жирный паук оплел паутиной москитную сетку. Оплел с внешней стороны. «Надо бы прогнать этого гада, — думаю вяло. — Когда-нибудь я его точно прикончу», — подвожу итог, готовясь ввалиться в дом.
 
Но летний вечер не отпускает меня. Пока я колеблюсь на пороге, душный воздух наполняется этой, этой, ЭТОЙ мелодией. «Хэллоу!» — громкий вскрик голосом травести, небольшая пауза, и затем, собственно, музыка. (Напоминает «Ах, мой милый Августин», такая же бездарная чушь). И я опять откатываюсь назад, в сонное марево теплого вечера...
 
«Хэллоу!» — орет мне кто-то прямо в ухо. Резко дергаюсь, ударяясь головой об изголовье кровати. Нет, это был сон, просто сон. Как тогда, когда вырываешься на поверхность воды полузадохнувшимся ныряльщиком и жадно хватаешь зубами такой необходимый воздух.
 
Нет же, ничего не случилось. Трудно даже вспомнить что-либо. Ничего не было. Ничего. Не было самого страшного. Самого страшное — это когда после «хэллоу» и паузы раздается лязг каких-то металлических челюстей: «Уэмб!» — а потом — страшный грохот, как будто совсем рядом поднимается в полный рост какое-то чудище. Встает, чтобы растоптать всех и вся.
 
«Ах, мой милый Августин, Августин, Августин...»
 
— Тьфу ты, да никакой это не Августин, не милый Августин это, — говорю себе, — похоже, но не то. Это просто месяц сейчас такой, август, месяц умирающих мороженщиков.
 
(А ведь эта песенка может свести с ума даже безумца. Она дрёмно колесит по окрестностям вокруг твоего дома, и всплеск истерического «хэллоу» вырывается то из одного, то из другого переулка подобно взрыву вулкана. Нет, это просто тихопляшущий ужас. Пастораль: вроде как невероятно замедленное утро с петушиным перезвоном для побудки личного состава деревни, а на самом деле всё, практически всё гипертрофированно противоположно этому).
 
...На улице еще тепло. Иду домой, и лето торопливо ставит мне на лоб кленовую печать от растущего перед домом дерева. Это, наверное, сургуч. Он скрепляет мою готовую к полету мысль подобно гербовой марке. Простую мысль: я — дома.
 
Покачиваюсь на пороге в готовности ввалиться в дом. Но ведь опять этот мороженщик! Он сменил мелодию, теперь его невидимая будка наигрывает «Я кукарача». Все ж лучше. «Хэллоу» меня уже просто доконало.
 
Пытаюсь представить маршрут мороженщика, назовем его, к примеру, Джек. Итак, Джек отъезжает от своего дома, где он паркует на ночь фургон. Первая традиционная остановка возле домика этой, назовем её условно Дорис, девочки с веснушками и бантом за левым ухом.
 
Подошедшая Дорис обычно спрашивает: «Хау мач». «Она всегда очень серьезная, эта детка. Хочет выглядеть взрослой, — думает Джек, подавая ей перевернутую вафельную пирамидку с избранной начинкой. — Когда-нибудь, через много лет, я, может быть, точно так же подойду к ней, спрошу: «Хау мач?» Но вовсе не для того, чтобы почувствовать себя взрослее...»
 
Джек едет дальше по своему маршруту. Каждый раз, когда он запускает руку за очередным мороженым, в темноте фургона, как мне кажется, поблескивают глазами странные деревянные человечки, которые пытаются его укусить. «Бац», — это Джек щелкает средним пальцем вцепившегося деревянного зверька и доброчинно выносит на свет руку с детским лакомством.
 
«Хэллоу!» — орет мне кто-то в ухо. Резко дергаюсь, ударяясь головой об изголовье кровати. Да нет же, это был сон, просто сон. Да и потом, условный Джек сменил мелодию своей шарманки. Теперь его будка наигрывает «Я кукарача». Правда, в замедленном темпе: вот-вот остановится...
 
Вот и она, будка, фургон. Ржаво открывается дверь, в проеме — Джек. Он теперь — большой надувной клоун, и продолжает раздуваться. К нему подходит Дорис. Странно, как это она оказалась возле моего дома?
 
Мороженщик протягивает Дорис перевернутую вафельную пирамидку с избранной начинкой. Она ловко подхватывает угощение. Огромный Джек так же ловко подхватывает Дорис, отщелкивая пальцем ненужное мороженое. «Хрум», — вгрызается он в хрусткий стаканчик её тела.
 
«Уэмб!» — передок машины Джека превращается в огромные челюсти. Машина изгибается в сторону Джека, железные челюсти легко перекусывают надувного мороженщика. «Хэллоу!» — орет он, сдуваясь, голосом травести.

 

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 44
    9
    221

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.