zombiewaifu zombiewaifu 21.09.23 в 17:28

Исход сезона

Бабье лето. Полдень будет полон тёплого света, цикады тоненько завизжат из синих цветков льняного цикория, угольные сферические головки пурпурного космоса впитают с неба последние полосы жары. Но пока рассветная прохлада находит полоску кожи между носками и джинсами, ласково прокрадывается вверх по ноге.
Шорти шмыгает носом, стучит по рулю пальцами. Бросает взгляд на фермерский дом в отдалении. На крыльце сидит женщина. Она передёргивает плечами в толстом кардигане, отпивает кофе и блаженно морщится. Ему отсюда не видно, и он делает ставку, что в кружке латте, молочный, как туман, стелющийся по полю за домом, укрывающий старое пугало паутинным одеялом.


Через час у Шорти беконом шкворчит и сворачивается пустой желудок, пока Триш с кряканьем грузит старенький зеленый пикап. Триш приземистая, щиколотки толстые, именно такие, какие нужны, чтобы грузить тыквы. Триш кричит «Пока, Джек!» в сторону пустого дома и едет на ярмарку. Полным ходом идёт утро, к палаткам в поле слетаются рои женщин в сапожках поверх джинсов и федорах, и через их инстаграмные фильтры фермерский труд приобретает флёр обеспеченной и простой жизни, а запах удобрений застилается ароматом корицы. Женщины покупают в будках соломенные венки и ритуальные деревянные плашки с выжженной заповедью «л ю б и.» «с м е й с я.» И: «ж и в и.»


В полдень шипит и гундосит рация, и Шорти уезжает, успев подсмотреть, как женщины ахают над тыквами, округлыми как лежащий в соломенных яслях младенец Исус. Триш отвечает на щебет их вопросов рассеянной улыбкой и невпопад говорит про изумительную погоду. Домохозяйки смотрят удивленно, но в голубом небе тает масло солнца, смеются люди, где-то жарят чуррос, и всё замечательно. Домой Триш вернётся к вечеру, сомлевшая, тыквы распроданы — все, кроме одной, самой большой, голубой. Как всегда, торговля быстрее всего сбывает мелкие пёстрые тыковки размером с яблоко. Напоминание об осени, односезонный декор, к декабрю эти тыковки высохнут изнутри, охряной, зелёный, хаки потемнеют, кожаный глянец шкурки зашелушится лаковыми чешуйками. К декабрю они будут готовы передать эстафету шишкам, полосатым ментоловым конфетам, запаху горячего шоколада, треску камина. Снегу.


Ночью Триш подходит к окну и смотрит на самую большую тыкву, голубеющую в кузове форда луной. С надеждой кличет одинокая птица, возможно, поганка, а может быть, гагара; Триш всё обещает себе записаться на курсы смотрителей птиц, но это обещание, как и многие другие обещания — вышивать, столярничать, начать бизнес, завести аккаунт в Тиндере, очень приятно как мечта и не слишком понятно как повседневность.
Ночью Шорти сидит на крыльце и с кряканьем открывает банку пива, в который раз листая висяк десятилетней выдержки. Корявый почерк старого, истинного, шерифа: молодой рыжий фермер, пропавший без вести, молодая рыжая жена, получившая в наследство приличное количество акров. Пустой грузовик цвета последней летней зелени найден у подъездной дороги. Мотив: ферма. Три вопросительных знака. Рисунок тыквы. Тело не обнаружено.


Утром воскресенья Шорти сидит в углу кафе, по старинке прикрывшись газетой, и ждет Триш — она приезжает в городок вверх по главной улице, выходящей на горы. Она заказывает пряный латте, садится у окна напротив магазина сувениров, смотрит на листья, метущие сами себя по выложенному камнями тротуару, и хмурится, будто решает уравнение. В кафе на шмелином гудят домохозяйки с ярмарки и отвлекают Триш от листьев. В конце концов Триш бросает это дело, расплачивается и едет обратно домой на зелёном пикапе. Внушительный внедорожник Шорти с полицейской звездой следует за ней на почтительном отдалении. Воздух прозрачен до звона. На душе у него лежит непонятная тяжесть, а может быть, лёгкость. Осень, — догадывается он.


После обеда Триш приходится потрудиться, чтобы водрузить тяжёлую голубую луну на пугало. На видео из интернета всё делают наоборот — пугало нужно снять и вдеть палку в лежащую тыкву, но она упрямо пыхтит на стремянке, подклеивая тыкву на палке на весу. Старая шапчонка с вылезшими нитками логотипа не налезает на новую серо-голубую голову, и уже собравшейся уносить лестницу Триш приходится вернуться в дом за молотком и гвоздями. Подумав, она прихватывает серую фланель — поменять выцветшую красную клетчатую рубашку Джека.
Ткань бейсболки побелела от времени, и Триш вдруг вспоминает её новой, густо-красной, коричной. Эта мысль удивляет её, но, как и многие её мысли, она мимолётная и лёгкая, и растворяется без следа, как сахар в кофе. Коричневый сахар, который на самом деле белый сахар с патокой, ленивая белая пена взбитого молока. Корица, имбирь, гвоздика, мускатный орех. Лето плавится и течёт, осень застывает лучом жёлтого леденца. Протяжно кричат гуси.


Триш снимает залётного корпоративного юриста из большого города, ковбоя на три дня. Насидевшись по барам и отравившись индейкобургером, тот угрюмо покупает жвачку и пиво на опохмел в продуктовом магазине, который держит бесстрастный иммигрант, и когда видит рыжие волосы и роскошную жопу Триш, делает ей комплимент и получает улыбку в ответ, его осеняет, — вот что сделает эту бессмысленную поездку менее дурацкой, затрёт острый край у ощущения, что жизнь проходит чередой дней одинаковых и затхлых как зачерствевшая картошка из макдональдса.


Юрист только на подъезде к её домику замечает, что они почему-то приехали не в его отель, и с запоздалым страхом осознает себя в колее, с которой невозможно сойти. Он бросает взгляд на поле и вздрагивает: из-за ограды за ними наблюдает мертвец с серым лицом. Пугало, соображает юрист.
Триш сонно смотрит на него снизу вверх серыми глазами, впервые в жизни он видит идеальные сиськи, белые, мягкие и дрожащие, увенчанные коралловыми сосками, прерафаэлитские сиськи, как сказала бы его мать, если бы могла их видеть, и впервые в жизни у юриста не встаёт. Он притворяется, что уснул, ночь лежит без сна в этом доме с незнакомыми ему скрипами, утром быстро забрасывает в рот сделанный Триш омлет, и выкатывается из её дома, стараясь не выглядеть слишком уж побитой собакой.


У отеля юриста встречает долговязый коп. Шорти приводит юриста в участок, скупо допрашивает у себя в кабинете, но не добивается ничего внятного. Познакомился с женщиной, провёл вечер. Будете встречаться ещё? Вряд ли. А что так? Да так, сами понимаете.
Шорти раздраженно меряет кабинет шагами. Что-то тут не сходится, ввинчивается ему в виски. Висяк давно живет в его подсознании червоточиной, но почему?
Замы переглядываются и закатывают глаза. Один зам не думает ничего: Триш и Шорти, Шорти и Триш. Койот, с зари времён уныло бредущий за дохлой лошадью. Другой верит, что каждому мужчине нужна идея-фикс, и в мире обсессий Триш не самый плохой вариант.
Шорти не совсем нормальный шериф, но это их Шорти.


После заката Триш тянет выйти в поле. Она выходит, ежась под кардиганом, недоуменно смотрит в темноту, пытаясь найти ответ в беззлобно скалящемся лице Джека. Вслушивается в ночной шорох.
— Джек? — пробно зовёт она.


Джек молчит, серая рубашка обвисла тряпочкой. Когда-то его карета стала тыквой, и он не вписался в поворот на зелёном грузовике. То была осень, когда смерть медлит за изгибом дороги, и то была семейная земля, которая приняла его как постель, и, вылетев сквозь ветровое стекло в ночную пыль, он впитался в почву, в червей, кротов, шуршащие листья кукурузы. А потом Триш пролила нарождающийся месяц их ребенка каплями крови на тыквенную грядку, и луна Джека преисполнилась.


— Джек, — говорит Триш задумчиво. — Пора, Джек.


Джек наливается злостью. Триш всегда любила осень, любила последние тёплые деньки, любила желтеющие листья, счастливый визг детей на Хэллоуин. Он держал это всё ради неё, создавал целый мир, питал его собой, выкачивал земляные соки, ел маленьких зверушек, отгонял от неё память, наводил осень. Широкие круглые листья тыкв стелются по земле и гневно шепчут, желтея, лозы ползут к ногам Триш.


— Мне пора, Джек. Я тебя отпускаю, — говорит она мягко, в голосе обещание слёз. Он не дал этим слезам пролиться, а они всё это время ждали своего момента. Шумит ветер, качает его на своей палке, согласно машет его руками. Обещание. Он обещал ей.


— Я готова, — добавляет Триш и выливает оставшийся кофе из кружки на землю. А потом поворачивается и закрывает за собой дверь, полоска жёлтого света ножом прорезает темноту на мгновение и исчезает совсем. Ветер треплет рубашку Джека, срывает кепку с голубой тыквы и несёт её по полю, уже не играя, а всерьёз.


Шорти выезжает с поста у фермы, думая, что хватит застревать, пора бросать это дело, и что, в конце концов, он надеется найти на тыквенной делянке Триш, идиот, когда ветер лепит ему на стекло непонятный чёрный шмат. Шорти визжит как девчонка, руки крутят руль вправо, и внедорожник мягко съезжает в засыпанную листьями канаву. Шорти выбирается из-за руля, шлёпает себя по коленям, готовый блевануть, и замечает в свете фар выглядывающий из-под листьев мех белки, только белки в штате Шорти с черным мехом. Он вынимает фонарик, бросает короткий взгляд на безлунное небо и светит на голову Джека.


В деревьях гуляет ветер, почти ноябрьский, с зимним подшёрстком.

 

 

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 95
    22
    491

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.