Фрагмент повести "Генеральша"

Время к четырнадцатому июня ползло медленно, как в детстве перед праздником, которого ждешь. В детстве всегда время идет медленно. В детстве и в старости. Вначале жизни ты торопишь его быстрее стать взрослым, в конце — быстрее прекратить мучения. А в промежутке, когда у тебя есть силы и желание оно летит, как пущенное с горы колесо, наматывая дни на недели, недели на месяцы, месяцы на годы и помнишь, вот только недавно было... А, глядь, уже десять лет прошло.

 

Иван Никитич в честь присвоения генеральского звания позвал своих сослуживцев. Основное мероприятие прошло в Управлении, а домой уже позвал самых близких товарищей, закрепить, так сказать, служебные отношения — неформальными, семейными. Пригласил их с жёнами. Рассказывал, что женщины они порядочные, с опытом и могли бы многое подсказать, многому научить.

 

— Ты присмотрись, Катерина, может, подружитесь, — назидательно наставлял Иван Никитич, — а то мне твоя актриска не внушает доверия. Незамужняя баба хорошему—то не научит.

 

Катя задумалась, в ответ только кивнула. Отчасти, прав был Галеев. Знал бы он о ней всё, что знает она, скорее всего, был бы скандал, запретил бы видится, а то и ещё хуже — против неё, Риты, что лихое бы задумал. 

 

Акулина стряпала с самого утра, а за полчаса до гостей попрощалась и ушла к себе. Как и обещал, Галеев выбил для неё комнату недалеко от Чкаловской в Тетеренском переулке, рядом с баней и рынком. Комната была маленькая, но Акулину это не смущало.

 

Катя сделала прическу, как у Дины Дурбин, то есть, как у Риты, которая была похожа на причёску Дины Дурбин, А когда надела платье и вставила заколку, в зеркале на неё смотрела почти Рита, конечно, не таким самоуверенным взглядом и пухлыми, по—детски, щеками. Она ярко накрасила губы и подвела стрелки на веках. Образ был завершен.

 

— Ну что? Всё перед зеркалом фиксулишь? Гости скоро придут.

 

— Я уже, — Катя повернулась к Ивану Никитичу.

 

Галеев провёл взглядом сверху вниз, одобрительно кивнул.

 

— Ну вот, что—то уже выходит. Только губы вытри. Так только лярвы вокзальные мажутся.

 

Катя опустила голову и проскочила в ванную.

 

Гости начали сходиться к шести вечера. Стол накрыли в зале. Акулина где—то раздобыла поросёнка, пожарила, и он был водружён в центр стола, румяный, украшенный зеленью, молодым луком и дольками лимона. Рядом теснились всевозможные холодные закуски: заливной язык, селёдочка с колечками лука, буженина с Центрального рынка, квашеная капуста с клюквой, хрустящие огурчики, маринованные лисички, сало с красноватыми прожилками, выложенное веером, небольшие кубики паюсной икры и масла, выложенные шахматкой, сыровяленная колбаса из Покровского спецмага. Из напитков: бутылка армянского коньяка, большой штоф с водкой и пара бутылок вина «Улыбка» и «Южная ночь», так сказать, для дам.

 

Первыми пришли Кайдановичи. Владимир Иванович — невысокий широкоплечий коренастый толстозадый полковник с пшеничными усами и походкой кавалериста и его жена Тамара — дамочка под сорок, полногрудая, крутобёдрая, очень улыбчивая хохотушка. За ними пришли Барсуковы. Павел Алексеевич — подполковник, щуплый, долговязый, с редкими пегими волосёнками и водянистыми глазами, не выдающими ни какой эмоции. И ему под стать, Надежда — женщина с кислой физиономией, тонкими, словно лезвием, прорезанными губами, нелепо дорисованными помадой, выщипанными и нарисованными бровями. Бесконечно зыркающая по квартире и расстроенно вздыхающая.

 

Когда Катя подумала, что гостей больше не будет, пригласила всех садиться за стол. В этот момент раздался звонок. Она озадаченно посмотрела на Галеева.

 

— Кто—то ещё будет?

 

Галеев пожал плечами. Катя пошла открывать дверь. На пороге стоял Доценко с букетом цветов и бутылкой шампанского.

 

— Не опоздал? — улыбался капитан, нахально ощупывая глазами Катину грудь и губы.

 

— Нет... проходите, — произнесла она, смутившись от наглого изучения.

 

— Это Вам..., — протянул он букет.

 

— Спасибо, — без особой охоты ответила Катя.

 

Когда Доценко появился в зале, больше всех оживилась Тамара.

 

— Николай! А я думаю, кто со мной будет танцевать?! Ха—ха—ха! Ну, слава Богу! Катенька, а музыка-то у вас есть?

 

— Да, что—то есть..., — неуверенно ответила она.

 

— Ну что? — громко спросил Галеев, — Все в сборе, прошу за стол.

 

Старшие офицеры сели рядом. Доценко примостился между Тамарой и Надеждой. Катя оказалась рядом с женой Барсукова. Катерина всё не могла взять в толк, зачем приглашен Доценко? Он был и моложе всех, да и по званию не ровня. Но потом, когда церемониальный протокол, в виде речей за здравие хозяина и новоиспечённого генерала, был выполнен, становилось понятно — Доценко позвали поднимать настроение. И он старался. Сыпал остротами, отчасти скабрезными, льстил Галееву, пил немного, больше подливал Ивану Никитичу и Кайдановичу, ну и Тамару щедро одаривал полным бокалом. Кайданович смеялся громче всех, раскатистым гортанным смехом, от которого заражались и все остальные, кроме Кати и Барсуковой.

 

Катя сидела молча, равнодушно выслушивала все шутки Доценко и явно скучала. Неожиданно спросила Надежда, сидевшая до этого с похоронным видом и только для вида натягивала улыбку в нужное время, когда попадала в поле зрения Галеева:

 

— А Вы поросёночка замачивали?

 

Катя растерялась.

 

— Я не знаю... Это Акулина готовила.

 

— Понятно..., — поджала губки Надежда, — А платье Вы... на заказ шили?

 

И как—то искоса оглянула Катерину. Катя опять растерянно ответила:

 

— Нет, я у подруги взяла...

 

— Не мало́?

 

— Нет... как раз в пору...

 

— Понятно, — Надежда окинула взглядом зал, люстру, вздохнула, — Богато живёте.

 

Катя чувствовала себя, как на экзамене с неприятным и предвзятым экзаменатором. Но односложные и нарочито простые ответы не останавливали Надежду. И у неё было, видимо, ещё достаточно вопросов. Катю спасало то, что она была, в некотором смысле, хозяйкой. Когда уже хотелось ответить грубо, она извинялась и удалялась на кухню за какой—нибудь мелочью. Вопросы были самыми неожиданными пустяшными и меркантильными.

 

— А Вы давно замужем? А деток нет ещё или не получается? — не унималась Надежда, а в глазах блеснул какой—то огонёк ожидания.

 

— Нет... совсем недавно, — напряженно ответила Катя.

 

— Понятно, — огонёк ожидания, что возможно хотя бы тут не всё благополучно, заметно угас. Она сильнее сжала и без того тонкие губы, затем словно игрок вспомнивший, что у него ещё есть козырная карта, выпалила, — А у нас двое, мальчик и девочка!

 

Надежда, с упованием посмотрела на Катерину, наклонилась к ней, будто собралась сообщить некую тайну, — а живем в коммунальной квартире... А Пал Лексеич в органах почти двадцать лет... И себя не жалеет... А Доценко вон, без году неделя, а скоро майора получит...

 

Катя с заметным раздражением вздохнула.

 

— Может Вам положить чего—нибудь?

 

— Нет, спасибо..., — расстроилась Барсукова, — Так у Вас, значит, и кухарка имеется...

 

— Да..., — протянула Катя почти сквозь зубы.

 

— Понятно...

 

Внезапно комнату наполнил громкий и несколько пошловатый смех Тамары. Доценко рассказывал ей на ухо анекдот либо какую—то смешную историю. Сначала она хихикала, блудливо водила глазками, а затем, когда стало особенно смешно, залилась пошлым смехом.

 

— Ха—ха—ха!!! Ах, ты ж наглец! — она манерно стала бить капитана салфеткой, — Вы слышали этот анекдот?! Ха—ха—ха!

 

Доценко хитро улыбался, поглядывая на Галеева и Кайдановича. Мужчины сначала не обратили внимания, были увлечены своими разговорами. Часто прикладывались к бутылке и Кайданович чаще всех. Барсуков пил мало, поглядывал на жену, словно получал команду, когда и сколько выпить.

 

Галеев посмотрел на Тамару.

 

— Коля, он такой! Ловкий малый! Ты Тамара с ним ухо востро держи! Ха—ха! А анекдоты он мастер рассказывать.

 

Доценко с прищуром взглянул на Галеева, затем перевёл взгляд на Катю. Та отвела взгляд, почувствовала себя, словно пойманной на подглядывании. Взгляд был неприятный, с умыслом.

 

— Так, что за анекдот—то? — очнулся Кайданович, — Ну—ка Коля...

 

— Да Вы знаете, товарищ полковник.

 

— Рассказывай, — Кайданович вяло махнул.

 

Доценко ухмыльнулся и снова лукаво взглянул на Катерину.

 

— Муж жену спрашивает: «Дорогая, у нас есть выпить?», «Нет» — отвечает. «Так я же видел, в чулане бутылка стоит». А она: «Стоит...»

 

Тамара перебила и вновь закатилась заразительным смехом.

 

— Ну? — не вытерпел Кайданович.

 

— А она, значит, «Стоит — пускай стоит, может я в гости пойду или ко мне придут». Тут ночь настала, жена говорит... — Доценко специально взял паузу, посмотрел на Катю. Она почувствовала его взгляд, но не стала смотреть в его сторону, раздумывая, встать и выйти сейчас, чтобы не дать Доценко совершить задуманное — закончить скабрезный анекдот или дослушать. А то, что он был таковым, она не сомневалась, судя по смеху Тамары. И повторяет он его не для Кайдановича или Ивана Никитича — для неё и ждёт её реакции, — давай, у тебя же стоит..."

 

Тамара беззвучно сотрясалась всем телом, а Надежда натянула дежурную улыбку. Катя подняла серьезный, даже гневный взгляд и увидела в глазах Доценко удовлетворение.

 

— А он: «Стоит — пускай стоит, может, я в гости пойду или ко мне кто».

 

Капитан пристально следил за Катиной реакцией, пока она не отвела взгляд.

 

— Га—га—га!!! — раскатисто загоготал Кайданович. Галеев ухмыльнулся, взглянул на Катю. Та немного зарделась. Затем перевёл взгляд на Доценко. Скривил рот, задумался. Барсуков за компанию хихикнул, но глаза оставались такими же пустыми и бесстрастными.

 

Когда припадок смеха отпустил Тамару, она вдруг возжелала танцевать.

 

— Катенька, Вы говорили, у Вас музыка есть?

 

— Да, сейчас.

 

Катя встала и подошла к радиоле. Она вытащила пару пластинок — сборников ещё довоенных фокстротов и вальсов и поставила одну из них под иглу.

 

— Ах! — в ностальгии воскликнула Тамара, — Кайданович! Куда ты дел мою молодость... Николай!

 

Доценко попытался пригласить на танец Катю.

 

— Извините, мне нужно убрать, Вас Тамара зовёт.

 

— Хотя бы один танец? — попытался взять за руку капитан, но Катя выскользнула и, схватив тарелки, умчалась на кухню. Мужчины ушли курить на балкон. Кайдановича заметно развезло и он уже говорил растянуто и не слишком разборчиво. Барсукова продолжала водить глазами по залу и вздыхала время от времени. Доценко тем временем кружил Тамару, отчего та томно и кокетливо вскрикивала и заставляла Надежду чаще хлопать глазами. После нескольких танцев, капитан смог получить «увольнительную» от Тамары и пришёл на кухню.

 

— Может, Вам помощь нужна, я и посуду могу помыть? — вкрадчиво начал Николай.

 

— Нет, спасибо, я справляюсь. 

 

— Вы как будто на меня обиженны? За что, Катерина Дмитриевна?

 

— Как я могу быть на Вас обижена, если я Вас не знаю совсем?

 

Доценко пожал плечами и подошёл к Кате вплотную, откровенно разглядывая её.

 

— Так узнайте меня ближе...

 

Красивые голубые глаза смотрели нахально и бесстыдно, а улыбку дополняли две ямочки на щеках. Он взял из рук тарелку и поставил на стол, а сам попытался взять её за руки. Катя освобождала одну руку, но он опутывал своими руками другую. Губы приближались всё ближе и она уже чувствовала его горячее дыхание. В очередной раз Катя освободила руку и упёрлась ему в грудь.

 

— Прекратите! Я скажу мужу!

 

Эта угроза ещё больше раззадорила капитана.

 

— Не скажешь... генеральша... не скажешь...

 

Он навис над ней. Удерживать его становилось всё труднее, рука слабела и ещё мгновение и он прикоснётся к ней своими губами. Она растерялась. Звать на помощь выглядела бы глупо, но и бороться — сил уже не было.

 

— Никола—ай! Ты где?! — послышался голос Тамары. Он отпрянул, повернулся к столу, взял тарелку и, как ни в чём не бывало, стал её мыть под краном.

 

— А! Вот вы где! Николай, «Брызги шампанского»!

 

— Тамара Петровна! Последняя тарелка...

 

— Я жду..., — Тамара посмотрела на испуганное и раскрасневшееся лицо Кати с подозрением и тревогой самки, которую ожидает неминуемая отставка. Тамара неохотно вышла.

 

Доценко ухмыльнулся, провёл взглядом по Катиной фигуре.

 

— Я не прощаюсь... генеральша...

 

Когда Доценко вышел, Катя почувствовала слабость, ноги дрожали и появилась тошнота. Она несколько раз глубоко вздохнула и села на табурет. В кухню вошёл Галеев, посмотрел на Катерину.

 

— Случилось, что?

 

— Нет..., — Катя вскочила, виновато посмотрела на Ивана Никитича.

 

Галеев недоверчиво разглядывал супругу.

 

— Что ты, как кошка нашкодившая, глаза прячешь? Спугнул что ли?

 

— Нет, — Катя постаралась ответить твёрдо и, как могла долго, смотрела в глаза Галееву. Иван Никитич не нашёл больше никаких признаков обмана или подозрений, улыбнулся, решив перевести свои подозрения в шутку.

 

— Смотри, Катерина, капитан ещё тот котяра, прознаю чего — задушу. 

 

— Не нужно меня, Иван Никитич, подозрениями глупыми оскорблять.

 

И хотела Катя вначале рассказать, как есть, назло Доценко, даже и присочинить ещё, чтоб поплатился за свою наглость и самоуверенность. А потом глянула на Галеева — не увидела она защитника, скажешь — сама же и виноватой окажешься. Доценко, поди, выкрутится, а тебя потом попрекать будет. Смолчала. И чувство такое, гадливое, будто есть что скрывать, будто, в самом деле зажималась с капитаном, а теперь оправдываться приходится.

 

— Ох как?! — не ожидал он, что Катерина шутку поймёт буквально, — подозрения глупые... Ладно, пойдём к гостям, сыграешь чего...

 

Галеев обнял за плечи Катерину и попытался увлечь её с собой в зал. Она уклонилась, выскользнула и отошла в сторону.

 

— Не в духе я, Иван Никитич, там пластинки есть, не по себе мне, слабость...

 

— Ты что?... Брезгуешь?! Пошли!

 

Галеев был уже достаточно пьян, но держался на ногах крепко. Да и пьяным она его никогда раньше не видела, думала, поймёт — отстанет. Но Галеева отказ зацепил. Он больно схватил Катю за руку и потащил в зал.

 

— Отпустите! Иван Никитич! — испуганно вскрикнула Катя, не ожидая такой резкой агрессии.

 

— Ты, дрянь, думаешь, я не вижу?! Гости мои тебе не нравятся?! Я сказал, будешь играть — значит, будешь! 

 

Он резко толкнул её по коридору. Катя пробежала, остановилась, кинулась обратно. Галеев опять её поймал, схватил за подбородок и сдавил челюсть. Она зажмурилась от боли и невыносимой обиды. Никогда ей не было так страшно и больно.

 

— Сейчас пойдёшь и будешь играть..., — зловеще пошипел Галеев.

 

Он разжал пальцы, криво ухмыльнулся, взял её за руку и повёл в зал. В её глазах застыли слёзы. Она опустила голову, чтобы гости не заметили и прошла к роялю.

 

— Сейчас Катерина Дмитриевна нам что—нибудь сыграет.

 

— Ура! — захлопала в ладоши Тамара, — Катенька, а вот эту знаете?

 

«Сияла ночь, в окно врывались гроздья белые,

Цвела черемуха... о, как цвела она!

Тебя любил, тебе шептал слова несмелые,

Ты в полночь лунную мне сердце отдала...»

 

Тамара пропела грудным томным голосом. Катю трясло и она ничего не могла ответить. Сильно сжав руки между ног, пыталась унять дрожь. Потом вспомнилась Рита, весь тот ужас, который она рассказала. Постепенно дрожь унялась. Захотелось сделать что—нибудь дерзкое, назло. Первое, что пришло в голову, была фришка — вторая часть Второй венгерской рапсодии Листа. Катя озарилась догадкой, заговорщицки окинула присутствующих, внимательно ожидавших её игру. Она выпрямилась и с силой ударила по клавишам. Надежда подпрыгнула от неожиданности. Катя разгоняла темп. Всё сильнее и сильнее. Хотя дрожь ушла, но скованность осталась. Аккорды получались смазанными, но её не заботила точность воспроизведения, а только ритм и громкость. Постепенно Лист превратился в какофонию. Галеев решительно подошёл и громко захлопнул крышку рояля. Катя вздрогнула, едва успев отдёрнуть руки от клавиш.

 

— Я тебе, дряни, пальцы переломаю, — пошипел на ухо Галеев.

 

В зале повисла тишина.

 

— А другую музыку Вы не умеете играть? — съехидничала Барсукова.

 

Дал знать о себе Кайданович. Порычал медведем что—то нечленораздельное. Катя встала из—за рояля и направилась из зала.

 

— Извините... голова разболелась...

 

— Понятно..., — постановила Надежда.

 

— Да и нам уже пора, Кайданович совсем осовел. Николай! Вся надежда на тебя!

 

— Конечно, Тамара Петровна!

 

Тамара стрельнула глазками и удовлетворённо вздохнула.

 

— Ну и нам пора, — поднялась Надежда.

 

Галеев упёрся руками в стол, напряжённо смотрел перед собой,

 

— Палсеич, Николай..., — он посмотрел на Кайдановича, махнул рукой, налил себе в большой фужер коньяк и залпом выпил.

 

— Мы пойдём уже, Иван Никитич? — выпрашивая, спросила Барсукова. Галеев никак не отреагировал, уставился на стол.

 

— Товарищ генерал, мне полковника Кайдановича доставить нужно, пойдем мы..., — Николай подхватил Кайдановича и поволок того к выходу.

 

Гости разошлись. Иван Никитич выпил ещё и решил, что оставлять безнаказанно выходку супруги не стоит.

 

— Катерина! — заорал он на всю квартиру, — Иди сюда! Демонстрацию она устроила... Я тебе сейчас покажу демонстрацию... Катерина! Дрянь...

 

Он нашёл её в дальней комнате. Она спряталась за шкаф. На это Галеев ещё больше разозлился, выволок её в коридор.

 

— Если я тебя, дрянь, зову, раком должна ползти! Ты что, демонстрацию мне тут устроила, опозорить меня хочешь?! Генерала Галеева опозорить?!

 

Он схватил левой рукой за вырез платья и сжал кулак правой руки. Платье слегка треснуло. Катерину сковал ужас.

 

— Иван Никитич, — дрожащим голосом пролепетала Катя, пытаясь закрыться руками, — давайте, завтра... завтра поговорим... Иван Никитич...

 

— Я... для тебя... Всё это для тебя, а ты брезгуешь?! Квартира — вон какая! Живи, радуйся! Платье вон купила. А от тебя ласки не дождешься, зверёнышем смотришь!

 

— Это чужое платье, я у подруги..., — всхлипывала Катя и ту же пожалела о своём уточнении. Галеев взбеленился.

 

— Подруги?! Актриски?! Бляди этой?! И ты блядью стать хочешь?!

 

Он с силой рванул за вырез и разорвал сразу платье до пояса, затем развернул Катерину и рванул воротник. Крепкий жаккард разорвался, как тончайший маркизет.

 

— А—а—а!!! — закричала Катя и попыталась вырваться, но Галеев, с завидной методичностью для пьяного, в клочья рвал на ней платье. Она не удержалась на ногах, упала на колени, Галеев схватил за подол и рванул, что силы. Катя протащилась на коленях, пока подол не треснул и не оторвался. Чулки на коленях разодрались. Катя не успела вскочить, попытаться убежать, как Иван Никитич поймал её за комбинацию и разорвал её. Когда на ней остались лифчик, трусы и пояс с чулками, остановился, впервые увидев жену в белье. Галеев хотел её схватить, но она смогла вырваться и закрыться в ванной. Он кинулся за ней, стал орать, бить в дверь, но та оказалась надёжной и он вскоре охладел.

 

Только ночью, проплакав в ванной, Катя осмелилась выйти. Осторожно ступая, она заглянула в спальню — кровать была пуста. Затем в кабинет. Галеев лежал на диване, укрытый шинелью, и спокойно храпел.