Фрагмент повести «Генеральша»

                                    Иллюстрация: Владимир Волегов, «Женщина в любви», фрагмент, холст, масло.

Всё шло, как прежде. Иван Никитич отправлялся на службу, Катя продолжала заниматься тем, что она делала и раньше: слушала музыку, читала, играла, а потом отправлялась гулять с Ритой. Встречи с новой подругой были непредсказуемыми, интересными, впечатляющими и каждая, по своему, особенная. Катя с азартом и вдохновением спешила на встречу, предвкушая прожить какую-то новую историю, новое знакомство, увидеть интересных людей, возможно и знаменитых, известных. В «Коктейль — холл» они наведались ещё дважды и оба раза находились желающие заплатить за них. Катю это уже не шокировало, наоборот, было интересно наблюдать, что предпримет Рита и как она это сделает. Сама Катя была только наблюдателем, хотя и, в некотором роде, приманкой. Она не осознавала, насколько привлекательна была её молодость и непорочный взгляд с естественным румянцем на щеках для здешних обитателей. Ей казалось это игрой, немного необычной, рискованной, но приятно щекотавшей нервы и потрафляли естественной женской природе — понравиться. При том, что была абсолютная уверенность в успехе предприятия. Она безгранично была уверена в таланте Риты и по-детски беспечна.
О новой знакомой Катя рассказала Ивану Никитичу. Конечно, она не стала рассказывать обо всех похождениях, посчитала, что вряд ли ему это понравиться. Восхищенно рассказывала, какая она красивая и смелая, как модно и изыскано одета. Когда Катя сказала, что она артистка «Московской оперетты», Галеев скорчил рожу, и пренебрежительно хмыкнул:
— Актриска? Хм... Кордебалет? Смотри, Катерина, заразы не наберись, знаю я эту публику...
Однажды Катя зашла к Рите домой, на Солянку. По пути заглянула в кондитерскую и купила с полкило карамелек. Рита любила карамельки, особенно «раковые шейки». Общая дверь в квартиру была не заперта — бегали соседские дети и Катя прошла по тёмному коридору к комнате Риты. Стучать не стала, распахнула дверь и первое, что сразу бросилось в глаза, присевший на корточки мужчина с фотоаппаратом посреди комнаты. У стены, на фоне какой-то светлой ткани стояла Рита. Она была абсолютно голой. Одна рука была закинута за голову, вторая вытянута в сторону, спинка прогнута, а ножка отставлена, как будто она потягивается ото сна, в истоме и сладострастии.
— Ой! — вздрогнула Катя и попятилась назад. Кулек с карамельками перевернулся и конфеты с дробным грохотом посыпались на пол, — Ах!
Катя закрыла руками лицо, отвернулась, хотела было выскочить, но ударилась о дверной косяк.
— Ну дверь-то хоть закрой, — спокойно сказала Рита, будто занималась чем-то будничным.
— Марго! Я же говорил, закрыть дверь! — истерично закричал мужчина. Засуетился, начал нервно собираться, — Я говорил, что твоя беспечность когда-нибудь встанет боком?!
— Я уйду... извините! — бросилась из комнаты Катя.
— Катерина! Ты хочешь, чтобы я бежала так за тобой по улице?! Я могу! — донеслось из комнаты.
Катя остановилась. По коридору носились дети. Она знала, Рита могла. Она вернулась и спиной вошла в комнату, стараясь не глядеть на Риту. Лицо горело, а во рту пересохло.
Рита, нисколько не смущаясь, подошла к Кате и, взяв за плечи, развернула её.
— Содомский! Вот Катя, про которую я тебе говорила. Как ты находишь?
— Я так не могу! Сколько раз я тебе говорил?! Полная конфиденциальность! Мне ещё за растление малолетних не хватало срок получить!
Мужчина схватил саквояж и опрометью вылетел из комнаты.
— Содомский! Не истери! Она совершеннолетняя! Ну и чёрт с тобой! — крикнула Рита уже в закрытую дверь.
Она махнула рукой, накинула халат и стала смотреть на пол, где рассыпалась карамель.
— Это что, «гусиные лапки» или «раковые шейки»?
— "Лапки"...то есть... «шейки», — сбивчиво ответила Катя.
— Мои любимые! Ну что ты, давай собирать, растяпа! Ты что, в женской бане не была никогда? Голых женщин не видела?
Рита присела и начала собирать в тарелку карамель.
— Видела, — робко ответила Катя и тоже присела, — это твой любовник?
— Кто?! Ха-ха-ха! Содомский?! Ха-ха-ха!!!
— Как же ты... перед посторонним мужчиной...
— Он не мужчина..., — пренебрежительно замотала головой Рита.
— Как, не мужчина?
— Так... Не мужчина, в смысле для женщин не опасен.
— Я не понимаю...
— Он с мужиками спит.
— Как это..., — наивно хлопала ресницами Катя.
— О! Педераст он. Знаешь, что это такое? Слыхала? Вообще-то он хороший художник, — Рита засунула карамельку за щеку, встала и поставила тарелку на стол, — Чай будешь?
— Как это? Почему?
— Тут я... не знаю, — Рита развела руками.
— Как это гадко! — только сейчас поняв, о чём идёт речь, скривилась Катя.
— Хм, так твой же Рихтер... тоже...
— Что мой Рихтер?! — вздрогнула Катерина, и с гневом посмотрела на подругу.
Рита пожала плечами.
— Сама я свечку не держала, но вся Москва об этом говорит.
— Не смей так говорить о нём!
Катя, не мигая смотрела в пол, пытаясь как-то осмыслить услышанное.
— Такое бывает, Катюша, — заметила растерянность подруги Рита.
— Всё равно, не смей! А Содомский, всё равно мужчина! Разве тебе не стыдно?!
— Ха-ха-ха! Ты что, перед мужем никогда не ходишь голой?
— Нет, — вздрогнула Катя, — да и то... это муж, а тут...
— Послушай, детка, с такими взглядами нужно сидеть дома, а то не ровён час в парке, в Сокольниках, мужика голого увидишь и в обморок свалишься. Как ты с мужем-то живёшь, барышня кисейная?
— Какого мужика? — не поняла Катя.
Рита безнадёжно хлопнула себя по бёдрам.
— Ходят идиоты, мудями своими размахивают. Вот таких дурочек поджидают, которые вот так... краской заливаются. Это им самое наслаждение! Взяла бы серп, да как..., — Рита взмахнула рукой и, по-чапаевски, с силой и страстью рассекла воздух.
Катя скривилась и машинально прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке. Рита как-то с прищуром посмотрела, открыла рот и сдвинула на бок челюсть, словно что-то задумала.
— А ты... не хочешь...
Катя подняла брови.
— Что?
— Содомский великолепно чувствует женскую эстетику, при том, что мужеложец. Он даже может цветное фото сделать. Попробуй, а? — голос Риты понизился, стал вкрадчивым и искушающим.
— Ты с ума сошла! — вспыхнула Катя, вскочила и кинулась к двери.
— Ха-ха! И чая не попьёшь?!
Катя остановилась, с гневом посмотрела на Риту.
— Как ты можешь мне такое предлагать?! Это гадко и непристойно!
Впервые она была на грани ненависти к подруге, которую недавно почти боготворила, поклонялась, как божеству, принимала все её эпатажные выходки, более того, восхищалась ими и хотела быть на неё похожей во всём. Казалось, что она специально дразнит её, рассказывая всякие непристойности про Рихтера, про Содомского.
— Дурочка ты, малохольная... Пользуйся моментом! Потом, когда сиськи по пузу хлопать будут, когда жопа в квашню превратиться, вспомнишь, а ведь когда-то молода была... А была, да сплыла! И захочется, да кому ты нужна?! Коротко цветение бабье... Ну и сиди, как... брюква...
— Это мерзко!
— Что мерзко?
— То, что ты говоришь — мерзко!
— Да вы посмотрите... Ты думаешь, генерал твой, тебя за игру полюбил, за чистоту твою душевную? Хера! Ему старая баба надоела! Молоденькой захотелось, упругенькой!
Рита больно ущипнула Катю за грудь. Та опешила, ахнула, прижалась к стене и хотела отвесить пощечину, но в последний момент сжала кулаки, прижала их к груди и закрыла глаза.
— Отойди, я тебя ударю, — процедила она сквозь зубы.
Когда Катя открыла глаза, Рита с какой-то жалостью и обречённостью смотрела на неё. Блеснули слёзы. Не было ни агрессии, ни ненависти в этом взгляде. Только тоска, какая-то далёкая и глубокая. Кате показалось, что все её шокирующие каверзы, её бесшабашная отвага — какая-то месть, за что-то, кому-то. Все её поступки — нарочиты и демонстративны. Словно дали ей немного времени и делай, что хочешь, всё равно один ответ — неминуемая смерть. На самом деле — она другая и Катя увидела её. Ей стало жаль Риту. Гримаса гнева растаяла, насупленные брови распрямились, поднялись вверх и в Катиных глазах показалось сочувствие и сострадание.
Рита резко отвернулась, словно испугалась показать слабость и нежелание, чтобы её жалели.
— Иди, — подняла она руку.
— Не уйду! — твёрдо ответила Катя
— Иди, говорю. Уходи! Зря ты со мной связалась. От меня одна только беда. У тебя своя жизнь, иди...
Рита опустила голову. Катя подошла и обняла её за плечи. Та вздрогнула и сжалась, затем развернулась и они обнялись, крепко, будто давно не виделись. У Кати выступили слёзы. Рита казалась такой беззащитной и одинокой Она глубоко вздохнула. Рита коснулась своей щекой горячей щеки Кати. Катерина почувствовала приятную прохладу и по телу пробежал лёгкий необычный озноб. Всё последующее происходило в каком-то бреду, тумане. Девушки встретились глазами, затем Рита опустила взгляд на губы Кати, припухлые, полуоткрытые, а Катя закрыла глаза. Когда она почувствовала поцелуй, всё тело содрогнулось и наполнилось приятной негой, земля стала уходить из-под ног. Где-то далеко зазвучал шопеновский ноктюрн До-диез-минор № 20 и в такт музыки стала кружиться голова и всё вокруг, раскручиваясь всё сильнее и сильнее. Как когда-то в детстве с Машкой, взявшись за руки, крутились, крутились, что было силы, потом руки отпускали, падали, поднимались, качаясь словно пьяные. 

От Риты пахло карамелью и Кате казалось, что она целуется с конфетой. Подруга тоже вся дрожала. Халат Риты распахнулся, она взяла Катину руку и положила себе на грудь. Под ладонью почувствовался её твердый набухший сосок. Рита продолжала целовать, затем языком раздвинула Катин рот и просунула его между зубами и коснулась Катиного языка. Удары сердца сотрясали всё тело. Рита опустила руку и дотронулась до лобка. Катя вздрогнула, хотела освободиться, но Рита крепко держала её за шею и ещё сильнее нажала на лобок. Катерина почувствовала, что задыхается, громко втянула воздух и в этот момент её словно что-то пронзило внизу живота, будто то, приятное неизвестное чувство, которое она испытала первый раз в лифте, усилилось тысячекратно и совпало с третьей частью ноктюрна. Ощущения так же рассыпались трелями и форшлагами, переливами и волнами, как музыка Шопена.
Катя простонала, а Рита, содрогаясь, вцепилась ногтями Кате в спину, схватила себя за промежность и несколько раз конвульсивно дёрнулась. Когда рука Риты безвольно упала, Катя отскочила в сторону, закрыла лицо руками, на несколько секунд замерла, а затем, стараясь не поднимать глаз, боясь встретиться с Ритой взглядом, стремглав выскочила из комнаты.

Она бежала по улице, задыхалась, боясь остановиться, перевести дух, словно старалась убежать от того нового неизвестного ощущения, от стыда и страха за то, что ей было приятно.«Дура! Идиотка! Зачем я пришла?! — корила себя Катя, — Неужели не видела раньше, как она порочна?! Боже, зачем я с ней связалась?!»
Весь путь к дому её продолжал преследовать запах «раковых шеек», Шопен и пророческие слова Галеева о «заразе».