cp

Кто-то лохматый смотрит на нас. Хот-доги Пригожина. (Вторая часть. Дополненная).

Из чемодана шло жёлтое свечение. Аккуратно в ряд лежали фигуры. Куклы. Но нет. Они были живые. Только с закрытыми глазами. Лохматые, все в чёрной шерсти. И запах, запах… отвратительный запах серы

Литовец Таранкаускас, сидевший у окна и пришивавший новые погоны на парадный китель, в каком-то прыжке подскочил со скамьи, швырнув китель на пол.

— Где? Где, чурка ты нерусская?

— Там... там... где провода и лампы... в сарае евонном, душары этого! — голос казаха стал плаксивым. Он был очень напуган, это было видно.

— Ты снял его? Снял? Фули ты здесь, чурка нерусская?

Таранкаускас оглянулся на меня.

Я молча кинул книгу на стол и как был, в тапочках на босу ногу, побежал к выходу. Таранкаускас бросился за мной. Я оглянулся на него.

— Артур, нож, нож возьми у дневального!

Он молча кивнул, бросился к дневальному, который стоял в растерянности у прохода в казарму. Вытащил штык-нож у него из ножен, побежал за мной.

До сарая, где хранился инвентарь электрика, было недалеко. Сто метров примерно.

 


Таранкаускас меня обогнал. Ему это было не трудно. Здоровый литовец с длинными, накачанными на хуторской работе, ногами. С его ноги слетел резиновый тапок, он оглянулся.

— Бубус райбас! Ас таве пер рура праварусию! — Таранкаускас выкрикивал литовские слова на выдохе. Я примерно догадывался, о чём это и кому они предназначаются.

— Вы, черпаки, у меня будете до моего дембеля иголками сортиры чистить! Довели душару до самоубивства, лярва! Вешайтесь теперь! Вам это я не забуду, лярва! Курва!

— Не трогали его, вообще не трогали! Не мы это, не мы! — причитал Жансибетов, бежавший за мной.

Дверь в сарай была приоткрыта. Постройка предназначалась для хранения разного инвентаря, не требующего комнатной температуры. Лопаты, лом, вёдра, разное имущество хозвзвода, в том числе провода, кабели, какие-то коробки, лампы дневного света в длинных картонных футлярах.

 


Залетели внутрь.

Я сразу увидел нелепую фигуру Эдельштейна. И понял, что что-то здесь не так. Он не то, чтобы висел, нет, одной ногой в разбитом кирзовом сапоге он опирался на край полки из неоструганных досок, вторая нога болталась свободно, сапог с неё упал.

Главное, он был жив.

Глаза открыты, взгляд осмысленный. Лицо, правда, посерело.

— Хватай его за ноги, чурка нерусская, — Таранкаускас подсочил к стеллажу, — давай, на плечи его посади, на плечи, лярва!

Жансибетов встал под Эдельштейна и посадил его на плечи, как ребёнка. Всё это время электрик издавал какие-то звуки, похожие на булькание, иногда хрипы.

Всё это заняло несколько секунд. Таранкаускас смотрел вверх, на электрика.

— Матка твою! Он же на петле бушлата висит, Андрюха!

Верно. Теперь я точно это увидел. Эдельштейн висел на петле армейского бушлата. Всё-таки военные вещи прочные, петля бушлата выдержала вес молодого бойца.

Электрик смог немного приподняться и здоровенный кованый гвоздь, держащий петлю на бушлате, освободил, наконец, Мишу Эдельштейна.

 


Оказавшись на дощатом полу, он сразу сел. Было видно, что его немного колотит, словно в ознобе. Рядом валялась лестница. По ней, как я догадался, электрик полез к верхней полке за лампами дневного света. Он их по-прежнему держал в руках, словно палки.

На шее виднелась багровая полоса от воротника бушлата.

Похоже, Таранкаускас тоже всё понял.

— Ну что, дух позорный, рассказывай, как ты повесился? — голос его звучал более оптимистично.

— Подожди, Альгис, не гони. На нейтралку поставь. — я старался говорить спокойно, хотя к горлу подкатывал смех.

Жансибетов стоял, тупо смотря на электрика.

— Так это, ты чо, в натуре... ты зацепился за эту вот хрень? — он посмотрел на гвоздь.

— Ага... да... там... это. В общем, пошёл я за лампами, надо в канцелярии сменить и в роте перегорели две... короче, пришёл сюда. Вот... Лесенку приставил, полез. Лампы взял, стою вверху, хочу спускаться вниз. И тут... кто-то смотрит на меня! Смотрит!

— Кто, кто смотрит-то, душара? Какого хрена ты нам тут байду гонишь?

— Стоп, казах! Дай дорассказать, — я посмотрел на Жансибетова.

— Ну это... я смотрю туда, — Эдельштенйн рукой махнул в сторону застеклённого окна под потолком сарая, — а там... там такое... ну я испугался... очень —очень!

— Да кто? Кто смотрел, мля, давай, дух позорный, рассказывай! — Таранкаускас начал нервничать.

— Я не знаю... такой... маленький, весь в волосах чёрных, я сначала подумал, крыса большая... а у него голова, как у обезьянки, то есть, как у ребёнка... и рога, рога маленькие! А потом он так посмотрел на меня и луч. Луч жёлтый из глаза прямо мне в лицо! И так страшно-страшно мне стало! Сразу вся жизнь пронеслась перед глазами! Этим лучом он мне прямо в душу, в душу светил! И глаза у него жёлтые и круглые, как у совы! Вот! И хвост... хвост у него был, как у крысы!

Эдельштейн заплакал.

 


— Э. зёма, хватит сопли на кулак мотать, а, зёма? — Жансибетов растерянно смотрел на электрика.

Тот мотал головой из стороны в сторону.

— Парни, мне так страшно стало. Я развернулся на лестнице, ноги скользнули... и вот. Так бы упал бы и всё... так нет! Зацепился вот и повис!

— А я это... иду, значит, такой по тропе к собакам. Вижу, дверь в сарай открыта. И какие-то звуки оттеда, значит... интересно мне стало. Заглянул. Вижу — висишь ты, еврейская твоя морда! Ну, я бегом в роту.

— Ты на свою посмотри морду, лярва! Ты что, узкоглазый, не мог сразу его снять? Какого ты побежал-то? — Таранкаускас пнул босой ногой казаха.

— Так это... испужался очень. Он висит и молчит. Я это... покойников боюсь!

 


— Смерти не надо бояться. Она продолжение всего, — сзади раздался глуховатый голос. Я обернулся. За нами стоял Демидов, пристально рассматривая сидящего электрика. «Как он вошёл, откуда он здесь?» — я разглядывал лицо старшины.

— А я слышу шум, гам. Дай, думаю, жало суну. А тут такое... — близко поставленные глаза смотрели на меня. Глаза были жёлтые. Такого ярко-жёлтого цвета.

Таранкаускас переминался на холодных досках. Ему было явно холодно. Он махнул рукой и пошёл к двери.

— Казах, если узнаю, что вы чморите этого еврея, я вам устрою весёлую жизнь. Передай всем черпакам! — Таранкаускас пригрозил здоровенным кулаком Жансибетову.

 


Пришёл ефрейтор Прохоров. Узнав, в чём дело, начал смеяться.

— Ну ты, Эдель, даёшь. Как ты на гражданке-то жил? В ванне не тонул, не?

Электрик внезапно изменился в лице. Посмотрел снизу на нас.

— Спаси мя, Господи, яко оскуде преподобный, яко умалишася истины от сынов человеческих... Суeтная глагола кийждо ко искреннему своему, устне льстивыя в сердце, и в сердце глаголаша злая...

— Чего, чего? Э, зёма... ты чо? — Жансибетов оторопело смотрел на Эдельштейна.

— Страсти ради нищих и воздыхания убогих ныне воскресну, глаголет Господь, положуся во спасение, не обинюся о нем... Словеса Господня словеса чиста, сребро разжжено, искушено земли, очищено седмерицею, — глухо проговорил Демидов.

Теперь пришла моя очередь открыть рот. Я перестал понимать происходящее.

 


В сарай вошёл Грибовский.

— Чё у вас тут происходит. Неуставщина? А, товарищ старшина?

— Нет, всё нормально. Маленький казус с новеньким. Как это... хрень собачья! Вот! Всё, пошёл я, а вы, бойцы, помалкивайте обо всё. А то можно через медкомиссию со статьей по «дурке» домой раньше срока уехать. Все пока, — старшина вышел.

 


— Да, дела... что, так и разговаривал на старославянксом? — Грибовский слушал мой рассказ на скамье в спортгородке.

— Ну да, он так изменился в голосе. Как будто не он говорил, а кто-то...

— И Демидов, говоришь, продолжил?

— Да, это было так странно. И вообще, я заметил, речь у него литературная, не как у «кусков».

«Кусками» называли прапорщиков и иногда сверхсрочников. Я особо не вникал в происхождение такого оборота армейской речи.

— Знаешь что, Андроля, вечером будут боевичок крутить в Ленкомнате. Берлюта обещал про этих... ковбойцев и индейцев, во... Давай слиняем на полчасика из роты, пройдём к общаге, где Демилов квартирует. Он хотел сегодня в Шексну поехать. А мы посмотрим на его житьё-бытьё. Чуйка у меня, что там не просто так всё мутно.

Субботний ужин, по армейскому распорядку, был праздничным. Если такое слово можно применить к меню солдатского довольствия. Брагуца сделал пюре и котлеты. Хотя котлеты были не его производства, их привозили из рабочей столовой с лесозаготовительного участка, в замороженном виде. Была какая-то договорённость на работу поварих по обеспечению военнослужащих внутренних войск подобием домашней еды. Котлеты и биточки были хороши, с этим никто не спорил.

Ещё Брагуца выставил на столы аккуртано нарезанную буженину собственного приготовления. Это была уже заслуга подсобного хозяйства части, которое, на радость всем, располагалось неподалёку. Ну, как неподалёку, каких-то шестьдесят километров по раздолбанным лесным дорогам, а потом по не менее убитому асфальту областного шоссе.

Подсобное хозяйство включало в себя свиноферму компактного размера и огород. Осенью шла традиционная заготовка свинины, мясо потом распределяли по ротам, по всей Вологодской области. Это было неплохое подспорье к рациону. Брагуца применял знания своей гражданской специальности, у себя в Яссах он был поваром в ресторане. Выходило очень даже неплохо. Особенно для его призыва, который, понятное дело, получал лучшие произведения Брагуцы.

Нам на стол с Грибовским принесли здоровенную миску жаренной картошки, посыпанной сушёной зеленью.

— Ну вот, я пюрешечки хотел, — я скептически смотрел на сильно обжаренные ломтики.

— Да ну, нечто водянистое, картошка на сале вкуснее же, — Грибовский придвинул миску к себе, — давай, быстрее поедим и двинем к общаге... надо закрыть вопрос с этим Демидовым.

— Что значит «закрыть»? Ты что, считаешь его опасным или каким-то... каким-то психом?

— Нет, не считаю. Но я и себя психом не считаю. Я нормальный парень, и то, что я видел, ставит под вопрос мою нормальность. Так понятно объяснил?- Грибовский с аппетитом доставал из открытой консервной банки куски тушёнки.

Я пожал плечами.

— Слушай, хотел тебя спросить... контролёры на зоне ничего не говорили про этого... ну, которого в ШИЗО держали недавно, про Озябкина?

— Не, а что? — Саша внимательно посмотрел на меня.

— Так, я в прошлом карауле выводящим был. Ну, на прогулки водил. Дежурил по блоку. И так, спросил просто, он мне странным показался...

— Да они там все психи. Прикинь, такие срока. А про этого Озябкина мне опер говорил, чтобы с ним были аккуратнее. Склонен он, короче.

«Склонен» значило, что «пассажир был тревожный». Так называли зэка, от которых можно было ждать неожиданностей. Попытка побега, суицид или членовредительство.

Подумал, что не стоит сейчас рассказывать Саше про странный луч из глаза Озябкина и про его рассказ про мою жизнь, про Наташу. Ну его, может так, совпадение.

Я доел быстрее, чем Грибовский. Встал из-за стола. Грибовский вопросительно посмотрел на меня.

— К чаю сгущёнка будет, из посылки Лёхи Тимофеева. Будешь?

Я отрицательно мотнул головой, — Не, спасибо. Пойду на улицу, подышу. Давай, я тебя буду ждать на спортгородке.

— Лады. Я сказал Берлюте, что мы не пойдём видос смотреть. Типа готовить будем парадки к дембелю. Он не против.

Просмотр видео-фильмов было, как говорили тогда, «ноу хау» для некоторых подразделений. Это была инициатива отдельных офицеров. Они приносили на выходные видеомагнитофоны, и показывали разные фильмы, как я понимаю, записанные каким-то изощрённым способом. Видимо, копии были какого-то сотого раза с плохих копий, потому что порой смотреть картинку было просто невозможно. Форменное издевательство для глаз. Сегодня должны были смотреть «Терминатор», который заслуженно пользовался любовью у многих солдат. Практически у всех. Так же, как и аэробика в утреннем воскресном телеэфире. Когда на экране начинали махать ногами и изгибаться красотки в облегающих купальниках и лосинах, в Ленинскую комнату набивались все свободные от службы. Это был такой маленький праздник для молодых организмов, не только для зрения, а вообще.

На улице шёл мёлкий снег. Была оттепель, безветрие, как будто природа решила помолчать. На озере потрескивал лёд, жалуясь на переменчивость температур. Мне казалось, что озеро живой организм, со своими эмоциями, мыслями. В морозы трещал лёд, иногда, до декабрьских холодов, когда вода ещё не схватилась панцирем, озеро издавало порой утробные звуки, словно большая собака, ждущая миску еды от хозяина. Сейчас лёд тоже потрескивал, но как-то иначе, немного игриво. Наверное, у льда хорошее настроение, подумал я.

Поднял голову, посмотрел на падающую снежную крупу. На мгновение показалось, что взлетаю. Туда, вверх. Я такой герой-одиночка, стремящийся ввысь, к миллиардам миллиардов галактик и звёзд, спрятавшихся там, за рыхлыми влажными январскими облаками вологодчины.

— Всё, Андроля, идём. Значит так, Демидов живёт в бараке для одиноких. Там девять комнат, пять на первом и четыре на втором. Насколько я знаю, сейчас там занято шесть, Демидов уехал и в командировках еще трое, эти... как их, ну, сверхсрочнки —связисты. Поехали сигналку ставить в Шексну. Значит, бухают только в двух. Отлично, почти никого нет, — Грибовский быстрым шагом направился к тропе на край острова. Там начинались короткие широкие мостки, ведущие к посёлку, на краю которого, ближе к берегу, и стоял нужный нам барак.

Действительно, когда мы подошли к бараку, там горело два окна на первом этаже. Грибовский остановился напротив одного из них.

— Глянь, старшина Зинатуллин отжигает.

Я посмотрел в окно. За равными тюлевыми занавесками долговязая фигура Зинатуллина, облачённая в тельняшку, приплясывала на месте. Было видно, что Зинатуллин в хорошем натсроении, размахивает руками, что-то объясняя сидящему перед ним. Тот, сидящий, как я заметил, курил, выпуская клубы дыма. В комнате явно стоял дух веселья. Как говорится, собеседники собирались «порвать баян».

— Надо же, этот Зинатуллин каждые выходные квасит. И откуда столько сил у человека. Сам такой весь испитой, а всё заливает в себя. Мда, жизнь конвойная..., — Грибовский скептически поджал губы.

— Ну, знаешь, Саша, возможности человеческого организма до конца не изучены. Говорят, что смертельная доза алкоголя для среднего человека, это литр водки. Сразу, за один присест. Зинатуллин выпивает больше. Но есть одно «но». Он с утра закидывает в себя ноль пять, потом в обед поллитра. И вечером еще поллитра. А между обедом и ужином пивко, бутылки три-четыре. В общем, живёт на всю катушку. Как панки. Которые говорят, что будущего нет.

— У этого Зинатуллина большое будущее. Прослужит здесь ещё пару лет, потом его какая-нибудь бабёнка подберёт. Он же, в принципе, мужик неплохой. Добрый, всегда анекдот расскажет по случаю. Квасит, как ненормальный. Ну, так это понятно. Поработай с таким контингентом. Даже самый ярый трезвенник начнёт бухать, — Грибовкий вздохнул и, понизив голос, сказал — ладно, идём. По лестнице тихо давай, чтобы эти друганы не спалили.

Зашли внутрь, по старой деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Пахло сыростью и чем-то кислым.

— Слушай, а что ты хочешь? Просто постоять у двери? — я говорил шёпотом.

Грибовский махнул рукой. Тише, мол. Подошли к двери, крашеной серой масляной краской. У ручки были видны следы от двух старых замков, аккуратно замазанные пластилином. Ручка была старая, со стертым никелированным покрытием, под которым проступал жёлтый металл. Виделась ячейка нового замка, врезанного недавно.

— Как ты откроешь? Не понял я что-то, — я смотрел на Грибовского.

Тот, ничего не говоря в ответ, достал из кармана штанов связку отмычек. Интересно, подумал я, где это он их достал. Хотя, наверняка заказал на промзоне в Шексне, для дембельского сувенира. Многие заказывали у «контингента» ножи-финки с наборными ручками из пластмассы или вот такие отмычки, или разные поделки из дерева, в основном порнографического характера.

Наконец, после минутной возни, Грибовский открыл дверь.

— Так, Андроля, свет не включаем, — он стал подсвечивать фонариком пол, потом стену.

Обстановка была достаточно простой, я бы даже сказал убогой. На гвоздях, вбитых в деревянные стены, на которых были наклеены куски обоев и географических карт, висели нехитрые пожитки Демидова. Олимпийка, куртка с капюшоном, две офицерские рубашки. Очень скромно, подумал я.

Стол, рядом табуретка и стул с излохматившейся седушкой. Кровать, застланная армейским одеялом. Грибрвский наклонился, встал на четвереньки и заглянул под кровать.

— Так, Андроля, смотри, какой здоровенный чемодан.

Он подсветил фонариком боковину.

— Слушай, Андроля, ты ничего не ощущаешь, а? Чем так пахнет?

Я действительно почувствовал резкий запах. Сначала, когда мы зашли, пахло типичным холостяцким жильём. Несвежими носками, дешёвыми сигаретами, наверняка без фильтра, какой-то прокисшей едой. Ну, это понятно, простые мужики, типа Демидова, аккуратностью в быту не отличаются. Но сейчас я почувствовал резкий, всё перебивающий запах чего-то другого. Серы, точно, серы.

— Э, Андрейка, это из чемодана несёт, ничё се! — Грибовский повернул голову ко мне, — стрёмно мне чего-то, Андрейка — держи хвост бодрей-ка.

— Саш, давай двигать отсюда. Не нравится мне всё это.

— Не, ты постой, братишка. Пришли, вторглись в чужое пространство, так надо того... выяснить всё. Чую я, что Демидов этот не простой мужик, что-то в нём есть. Может, он побег готовит для кого-то, а? Надо узнать всё. Давай чемодан откроем, здесь похоже без ключа.

Грибовский рывком выдвинул чемодан.

— Тяжёлый, и пахнет, пахнет сильнее!

— Давай, Саш, быстрее... времени мало, посмотрим, и всё, надо уходить.

Он щёлкнул старыми замками, откинул крышку.

Из чемодана шло жёлтое свечение. Аккуратно в ряд лежали фигуры. Куклы. Но нет. Они были живые. Только с закрытыми глазами. Лохматые, все в чёрной шерсти. И запах, запах... отвратительный запах серы.

 

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 1
    1
    60

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.