Кто-то лохматый смотрит на нас. Хот-доги Пригожина. (Первая часть)

 

Достал кусок картона из заднего кармана джинсов «АVIS». Отошёл к парапету Мойки. «Евгений Викторович Пригожин» было написано в верхней части визитки, и на обороте «Номер для окончательных решений». Телефон, телефакс.

Завтра буду звонить.

 

Шли по скользкой тропе к казармам. После Нового года ударили морозы, потом оттепель, а сейчас вот опять морозы. Крещенье, так и должно быть, думал я, шагая за Грибовским в полумраке январского вечера.

— Вот ведь, только три месяца назад прожектора повесили, и на тебе... не горит половина! — Грибовский, подскальзываясь на обледеневших хвойных иголках, обернулся на меня.

— Ну, ничего удивительного... умельцы из хозвзвода, башкир этот... Рахматулин, сразу сказал, что он не обезьяна, по соснам лазить. Опасался за свою молодую башкирскую жизнь. Вот и сделал... хреновину такую. Провода от первых ветров оборвались. Рахматулин свинтил в Вологду и на дембель, а нам вот, тьма вологодская, — я старался говорить оптимистично.

— Ничо, Андроля, нам скоро тоже на дембель. Весна дембельская и здравствуй, Ленинград, а, Андроля? — Грибовский засмеялся.

Да, думал я, скоро это всё закончится. Караулы на зоне, тишина вологодских лесов, унылость и скука казарменных вечеров. Перечитал уже всё, что нашёл в Ленинской комнате. Нашлось не очень много. Три тома из собрания сочинений Чехова, Максим Горький, конечно же, полное собрание Ленина, брошюры в мягких обложках про историю Вологодской области. И, о чудо, трёхтомник Шекспира. Ещё в радость были журнал «Юность», который выписывал замкомроты по политработе старший лейтенант Зубко. Читая современную прозу я думал, как стремительно меняется страна и мой город. Наверное, перемены неизбежны, новая политика, гласность и ускорение. Порой думал, что скоро будет что-то такое, эпохальное, значимое. Очень хотелось успеть ко всему этому. Не сидеть посреди вологодской тайги.

 


Хотя сидением это назвать было сложно. На службу ходили. Тоже не сахар, ИТК-13 особого режима. Сидели люди по второму-третьему разу, за особо тяжкие. Срока по 12-15 лет. С такими статьями сидельцам особо нечего бояться, многие понимали, что риски остаться навсегда на островном покосе под деревянной палкой с номером очень велики. Туберкулёз. Традиционный бич таких зон. Да и вообще, отсутствие профессиональной медицинской помощи. Никто с ними возиться не станет. Так, отвезут в районную больницу, дадут аспирин. Не более того. Поэтому много среди сидельцев было откровенных отморозков, не выходивших месяцами из ШИЗО (Штрафной изолятор).

 


Мы возвращались с караула. Грибовский был помощником начальника караула, лейтенанта Колобяды. Он шёл впереди бодрой походкой, приминая наледь щегольскими хромовыми сапогами. В прошлом году Колобяда прибыл на службу в конвойный вологодский полк и его, как неженатого и не обременённого бытовыми вопросами, прислали сюда, на «Пятак», как говорили в Вологде, где размещался штаб полка и пять рот.

 


Вспомнил про дежурство. В карауле я заменял контролёра внутри жилой зоны. Это значит, что выводил на прогулки, три раза сопровождал разносчика с кухни. Бегунка, как его называли. Муторно было выводить на прогулки. Процесс не быстрый. Обязательно вдвоём. Один открывает дверь камеры, за ней дверь из толстых сваренных арматурин, покрашенных серой шаровой краской. Осужденный, услышав, как проворачивается ключ в двери, уже вставал спиной к проёму. Далее команда «Руки в окно». Человек принимал позу в виде буквы «Г» и просовывал в небольшой проём в виде металлической рамы. В обязанности выводящих входило надеть наручники на кисти, потом открыть решётку, вывести осуждённого в коридор. Выходить он должен обязательно согнувшись, лицом в пол. После этого надевается мешок на голову, ну, такой, брезентовый, плотный. Чтобы маршрут движения не запомнил. И, держа его руки запрокинутыми вверх, контролёр должен провести его до прогулочного двора. При заходе во дворик всё в обратной последовательности — мешок снять, наручники расстегнуть. И всё, гуляй, узник. Сам контролёр поднимается по лесенке на периметр вокруг двориков, а их несколько, и смотрит за тем, как проводят время душегубы и насильники.

 


Проводили они его однообразно. Кто-то, сидя на корточках, курил спрятанные сигареты. Конечно, это было запрещено по распорядку, но мы закрывали на это глаза. Большинство смотрели в небо, на облака, определяя, наверное, движение по сторонам света. Глаза у всех, как я заметил, были пустые. Только в некоторых была видна какая-то мысль, усилие. Встречались глаза страшные, откровенно безумные.

Сегодня я встретился именно с такими глазами. Запомнилось.

 


Выводили из двадцать третьей камеры Озябкина. Гражданин с несколькими тяжелыми статьями. Точнее, осужденный. Именно так, через «е». Так же, как «кАбура» или «тУбаретка». Такой вот армейский сленг.

По карточке на двери стало понятно, что одна статья за причинение тяжких, вторая за разбой, ещё одна убийство. В принципе, мне говорил старшина Волков, мой контролёр в паре, что этот Озябкин ещё тот кадр. Это так Волков выразился. Получил свои 14 лет за разбой с непредумышленным убийством, на строгой зоне порешил активиста, труп которого сжёг в кочегарке. Ещё 12 лет и на особый режим. Сидит уже восемь, недавно был месяц в штрафном, осталось ещё восемнадцать годков.

Озябкин был тревожный. Это я почувствовал, взяв его за рукав робы, когда мы вели его по коридору. Так оно и было. В ШИЗО этот мужик попал не просто так. После ужина, облизав ложку от водянистого пюре, он попробовал воткнуть её черенком в глаз здоровенному аварцу Хациеву. Подвела точность, попал в переносицу. Началась драка. Хациев, сидевший свои пятнадцать за развращение малолетних, чуть не задушил Озябкина, контролёры влетели вовремя, когда лицо несостоявшегося убийцы начало уже сереть.

В итоге Хациева отселили из камеры и после ШИЗО Озябкин вернулся уже в одиночку. Мне показалось, что этого он и добивался.

 


Я прохаживался по настилу вокруг прогулочных двориков. В одном было двое, во втором еще двое. Озябкин тусовался один в своём пространстве. Слишком опасен. Ходил по прямоугольнику, припорошенному снегом, в одиночестве.

Я посмотрел на его жилистую сутуловатую фигуру. Длинные руки, как у гориллы, кисти рук большие, привыкшие к физическому труду. Похоже, что из сельской местности, не городской, явно. Да и по лицу было видно. Такой типичный уголовник, как их представляет обыватель. Узкий лоб, глаза, спрятанные под большими надбровными дугами. И рот. Такой жёсткий, беспощадный рот в своём контуре. В общем, не самый милый типаж.

 


Падал мелкий снег. Крупа, как говорят. Ноги начинали немного мёрзнуть. Подумал, что надо было всё же не шерстяные носки надеть, а портянки намотать. Но, как обычно, решил пофорсить. Перед самим собой, в сапогах же никто не увидит. Просто хоть этим внести разнообразие в армейский образ.

Озябкин ходил вдоль стены, его маршрут напоминал овал. Вдруг он остановился, вскинул голову. Посмотрел на меня.

— Э, зёма, спички есть?

Я вздохнул. По уставу с осужденными нельзя разговаривать и тем более что-либо передавать им. Но уставы пишутся в кабинетах, а здесь зона в глухих вологодских лесах. И люди, смотрящие друг на друга через сваренные арматурные прутья или колючую проволоку.

Я вынул коробок с самолётиком на этикетке. Череповецкая спичечная фабрика. Дизайн этикетки сделан ещё в двадуатых годах, это я узнал ещё в институте, на отделении графического дизайна. Кинул Озябкину коробок.

Тот, ловко поймав спички, присев у стены, достал из-за подкладки ушанки сигарету, прикурил.

Я жестом показа ему, мол, давай коробок обратно. Озябкин понимающе кивнул и бросил мне.

Потом, выпустив клуб дыма, спросил сипло: Что, не пишет Наташка-то? Совсем солдатика забыла?

— Чего-чего? Ты-то откуда... откуда узнал?

Я опешил. Потом подумал, что всё просто, Наташа такое распространённое имя. Он спросил наугад. Угадал, зэчара.

— Давай, не разговаривай. Дыши кислородом.

— Эхма, так я и дышу. Фули не дышать-то, выводят, как собачку на прогулку поссать. В хату придёшь, там будто говна накидали. Воняет.

— Так сами и набздели, а потом и жалуетесь.

— Мда, дышу я, дышу, командир. А что, учится она в медицинском-то своём, всё чикимонтана у неё?

А вот это был уже перебор. Борщить начал Озябкин, как говорили у нас. Откуда он знает? Мне как-то стало не по себе.

Я остановился. Потёр подбородком ворот бушлата. Так, с этим гадо закнчивать.

— Ты что тут раскудахтался, а? Давай, шнягу не гоняй. Кто тебе про меня рассказывал?

Озябкин медленно поднял голову от затоптанного бетонного пола. Я увидел, как зрачок его левого глаза стал превращаться в ярко-жёлтый круг. Миг — и из центра круга выстрелил тонкий жёлтый луч, как от фонарика. Только миг. Этот луч я видел несколько секунд. Был — и раз, пропал.

— Всё, командир, устал я, давай в хату обратно, — Озябкин ощерился коричневыми зубами.

 


— Слышь, Андрюха, ты как к нашему новенькому... ну этот, Демидов, старшина-сверхсрочник, ну, как он тебе? — со мной поравнялся Саша Грибовский, поправляя автомат на плече.

— Да как... никак... ну, то есть обычный мужик, вологодский...

— Да не, не совсем обычный... странный он, странный! — Грибовский говорил вполголоса и как-то волновался.

— Что, клей БФ пьёт? Так это норма, с водкой перебои.

— Какой клей! Слушай, я тут позавчера, в субботу видел... такое вообще... Ты заметил, что он часто в роте остаётся даже не в своё дежурство? А?

— Да, остаётся... он же чего-то там делает в сарае, забор вон по своей инициативе подправил. Скучно ему. Семья в Шексне, не привёз ещё. Вот он на службе время и проводит. А что, что не так?

— А то! Я выхожу из казармы, думал отлить за углом, ну, чтобы не в сортир идти лишние двадцать метров... Смотрю, Демидов с кем-то разговаривает через забор. Интересно мне стало, с кем это он... я так тихонько встал, смотрю. Думаю, местный кто-то, чего он тут шарится вокруг роты-то... Вот, значица. А Демидов так кивнул кому-то, а потом... потом, бля... по воздуху полетел!

— Чего, Саша? Ты что, бухой был?

— А вот так! То есть не полетел, конечно, как птица... а так вот... оторвался из земли сантиметров на двадцать и поплыл, ну, как будто на канатиках... я, бля, прям рот открыл... ссыкотно так стало!

— И что? Дальше-то что?

— Ну, дальше, через метра три, от так раз и на землю опустился и в сарай пошёл...

 


Я посмотрел на Грибовского. Не, похоже не прикалывается. Хотя... Грибовский был шутник.

 


— Эй, воины-чекисты, с какого хера тащимся, как беременные? Шагу, шагу! — лейтенант Колобяда обернулся на нас. Голос был весёлым. Конечно, сейчас он службу сдаст и в общежитие. Сутки законного отдыха. Поедет в Белозерск, к своей Анжеле.

 


У стенда, где мы разряжали оружие, Грибовский, встав рядом со мной, сказал:

— Давай попозже потрещим на эту тему. Есть у меня некоторые мысли, ты же умный чел, может, поймёшь меня. Хорошо, Андроля?

— Не вопрос. Пойдём сейчас на ужин, потом на улицу выходи. В ленкомнате телевизор смотреть будут, там не поговоришь.

Сегодня я ходил в караул с пистолетом. «Макаров», простой и надёжный. Мне нравились учебные стрельбы с пистолетом. Стреляли не в поле, на стрельбище, а в тире. Особенно было интересным одно упражнение. Заключалось оно в том, что стрелок, сидя на стуле спиной к мишеням, ждал команду от офицера. По условиям выполнения, по команде, следовало упасть спиной, не вставая со стула, и начать стрельбу, предварительно быстро достав пистолет из кАбуры на ремне, по ростовым мишеням, из положения «лёжа». То есть стреляли, смотря на мишени «вверх ногами». Это было интересно.

Упражнение было для оперативных сотрудников розыска, и практиковали его для обучения прапорщиков и офицеров. Некоторые срочники допускались к таким стрельбам, если командиры планировали их службу на контролёрских должностях, хотя по уставам к несению службы внутри колоний допускались только сверхсрочники и офицеры. Но, ситуации могли быть разными, поэтому некоторых готовили к такой службе. Брали только славян, скажем так, предпочитая после техникумов или институтов. В основном, городских. Хотя были ребята и деревенские. Особого образования такая служба не требовала. Ответственности да, а уровень грамотности был ни к чему.

 


В столовой пахло мокрыми тряпками и подгоревшей едой.

— Ну вот, опять каша подгорела, а, Брагуца? — сержант Шариков наклонился к окну раздачи.

— Да, есть немного... Это новенький не досмотрел. Говорил ему — смотри, мешай чаще, а он видно по мамкиным пирожкам замечтался, да, душара?

Брагуца обращался к новенькому повару, который должен был его сменить весной, когда весёлый молдаванин отправится на дембель. Это был одновременно и повар, и электрик. Такой вот многопрофильный специалист, как выразился ротный.

 


Он был очень странный, этот повар-электрик. Фамилия его была Эдельштейн. Что вызвало искреннее удивление у ротного, когда Миша Эдельштейн приехал на «Пятак».

— Ты как в армии оказался, родной? — участливо спросил его ротный.

История была не типичной. Я сидел в канцелярии и, услышав рассказ Миши Эдельштейна, проникся даже каким-то уважением к этому щуплому парню.

Миша был внуком непростого дедушки. Его дед был, не много ни мало, действующим генералом КГБ, начальником управления госбезопасности по Поволжью. То есть Миша вырос в очень благополучной семье. Хорошая языковая школа, потом поступления в Бауманский институт в Москве. А тут призыв. И Миша, решив стать настоящим мужчиной, решил отслужить. Хотя его мама, конечно же, устроила неимоверный скандал. Но, как рассказал Миша, он принял решение — быть мужиком. Дед не был против, одобрил. Правда, Миша поставил условие, что пойдёт служить на общих основаниях, не по протекции. И только не в погранвойска, зная, что дедушка может через свои связи устроить ему комфорт и негу.

И попал Михаил Эдельштейн в вологодский конвой. Я подумал, что попал не просто так. Часть была «уставная», то есть образцовая и особо никаких зверств в ней не было. То есть, конечно, были, тот же Баранов, перестрелявший караул здесь, на «Пятаке». Но это досадное исключение. А так всё нормально — дедовщина и землячества пресекались в зародыше. Скорее всего, в военкомате, зная его дедушку, решили пристроить внука в «приличные» внутренние войска, находившиеся в составе МВД.

Ротный, выслушав рассказ, крякнул и долго рассматривал стоявшего перед ним Эдельштейна.

— Да, дела... так ты на кого учился? На инженера энерго-установок, да? Ну, вот и будешь у нас электриком... Что значит, я службу приехал нести, а? Солдат, равняйсь! Смирно! Слушай меня внимательно, рядовой Финкельштейн! Что, Эдельштейн? Да хоть три раза Штейн! Не важно! Служба во внутренних войсках Советского Союза почётна и ответственна на любых должностях! Ты будешь отвечать за обеспечение электроэнергией подразделения, несущего службу на боевом посту! Всё понятно? Кру-гом! Шагом марш к старшине, он тебе покажет твоё хозяйство!

 


Немного позднее ротный, чтобы окончательно обезопасить рядового Эдельштейна от стрессов армейского бытия, поставил его на замену повара. Тем более, что сам Эдельштейн как-то проговорился, что очень любит готовить. Ротный, посчитав, что близость к продуктам не даст зачахнуть молодому организму и доведёт тело молодого бойца в самом лучшем виде до увольнения из войск и прибытия под дедушкин осмотр.

 


Брагуца вынес нам с Грибовским сковородку жареной картошки с тушёнкой. Отдельно в алюминевой миске квашеную капусту.

— О, Костян, крутой ты подгон нам сделал, молодца! — Грибовский с удовольствием рассматривал аппетитный картофель.

— Кушайте, товарищи дедушки, вспоминайте добрым словом Костю Брагуцу.

— А что, Костя, жениться ещё не передумал? Ну, сразу после дембеля? — я смотрел на довольное упитанное лицо Брагуцы.

— Да не, всё в силе, Андрюха. Ждёт меня моя Ритусик, ох, как ждёт!

— Это хорошо, что ждёт! Вон, Наташка не дождалась Андролю, поменяла его на докторишку. Да. Андрей? Ничо, Андрей, держи хвост бодрей! — Грибовский засмеялся.

Я пожал плечами. Давно перестал уже расстраиваться. Значит, так надо было. Судьбе, року или провидению, это было уже не важно.

 


После ужина вышли на улицу. Сидели в расстёгнутых бушлатах на скамье у спортгородка. Окончательно стемнело. Прожектора освещали часть двора с хозпостройками. Иногда подавали голос собаки из сарая, там было хозяйство двух солдат-кинологов. Собак брали в караулы для охраны «запретки».

— Да, Андрюха, странный этот Демидов. Очень странный. Может он это, йог, а? — Грибовский говорил тихо, словно боялся, что его услышат.

— Саш, тебе показалось, наверное, бывает.

— Нет, не показалось! И ещё... после того случая на тропе, ну, ночью... когда кто-то шёл... ты как, нормально, ничего не замечаешь?

— Да нет, ничего... — я пожал плечами.

— А я вот замечаю... знаешь, мне кажется, кто-то на острове живёт ещё...Ну, кроме нас.

— То есть, это как?

— Да вот так... иду я ночью с караула, надо в роту было. Ты тогда в Вологду поехал на два дня ещё, помнишь? Начальник политотдела тебя увёз, чтобы ты в книжном у жены его стенды оформил.

— Да, было такое. Ездил.

— И вот, иду я себе, иду и вдруг увидел его. Точнее, оно это было. У дороги, за ельником молодым, сидел такой вот, махонький, — Грибовский рукой показал от земли, — ну, сантиметров пятьдесят. На бобра похож, но не бобёр. Лохматый такой. И глаза жёлтые, большие, как у филина. Сидит и смотрит. Пристально так. Мне так страшно стало. Будто он, — Грибовский сглотнул комок, — будто он в самую душу смотрит. Глаза такие жёлтые и пустые. Без выражения.

— Саш, ты чего? Может, это бобёр и был. Они могут не спать в зимние оттепели. Ну, вылез их хатки, и что...

— А то! Нет здесь никаких бобров, нет!

— Ну, а дальше-то что.

— Дальше? Дальше... я, конечно, припух от такого... Смотрю на него тоже. Потом шаг назад сделал, а это раз, и прыгнуло в лес. Спиной так. Даже не прыгнуло, а какими-то мелкими шажками так быстро-быстро отошло... Вот. Запомнил я, что волосатое очень было, как у собак этих... ну, как их... чау-чау, во!

Грибовский вздохнул.

— Говорили мне, говорили мне местные бабки с посёлка на берегу... Проклятое это место, чертовщина здесь разная есть.

— Ну, они как-то живут ведь, — с любопытством спросил я.

— Живут. В лес идут и угощение несут лешему и чертям, сами мне рассказывали. Кусочек сала, хлебушек, печенье. Чтобы не кружил их, не плутал.

— Мда... Саша, это тебе на Ленинградская область, исхоженная вся.

— Во-во... дичь какая-то. И Демидов этот. Я видел, как он поздно вечером выносил к ограде мисочки с молоком и кашей. Кому? Зачем?

— Может, ёжикам? Хотя, какие ежи зимой. Да, действительно странно.

Сидели, молчали.

— Ладно, Саш, отбой скоро. Пойдём спать. Завтра суббота, видик посмотрим.

— И то верно. Но, Андроля, надо разобраться с этим Демидовым. Не люблю мутных типажей.

 


Суббота в небольшом подразделении всегда спокойна и немного умиротворённа. Хотя в армии это парково-хозяйственный день, что означает работы по уборке и благоустройству военного хозяйства. Но в небольшой роте на острове благоустраивать особо нечего. Дежурный офицер, а это был командир второго взвода лейтенант Берлюта, назначил уборщиков территории из «черпаков» и «духов». Мне, как и Грибовскому, заданий не было. Берлюта имел далеко идущие планы на меня, я обещал ему нарисовать альбом по приемам каратэ. Точнее, перерисовать с японского учебника, который Берлюта привёз их Вологды, взяв его на три недели для копирования.

Я решил заняться рисованием после обеда, а первую половину дня посвятить чтению. Открыл второй том Шескпира. Сонеты. Величаво и красиво, а главное, как казалось мне, очень жизненно.

 

Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.

 

Иллюстрации художника Фаворского были прекрасны. Такой же Шекспир стоял на полке в родительской квартире. Подумал о доме. О маме.

 

В Ленинскую комнату влетел кинолог, коренастый казах. Кажется, Жансибетов.

— Электрик повесился!

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 2
    2
    102

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • bitov8080
    prosto_chitatel 18.09.2023 в 11:40

    Очень легко идет, прям с удовольствием читала.

  • max_kishkel
    Макс Кишкель 18.09.2023 в 12:18

    Да. Складно и интересно. Лайк.

    Перебор с объяснениями. Например: Грибовский отлил за углом. Зачем объяснять почему он это не сделал в сортире, понятно и так. 

    Пошёл дальше читать. Реально интересно.