Длинный и небо. 32. Часть вторая. Сын полка

Уклонялся Евгений от новых, «режимных», как буркнул вдруг дед за столом, по вечерам посиделок. Мельком нового Частого Гостя видал, ширококостного дылду в очках, странно похожего на его отражение в зеркале. Ловил умолчания, взгляды в гостиной. На приглашения к чаю рукою махал: завтра контрольная, нужно к «наставникам» бечь! Сам — за ключи гаража и в машину, а на ней — на поляны с «наставницами», чтобы за полночь коленками в зелени возвращаться к отцу на квартиру. Раз, другой, третий, четвертый — приглашают, а он не идет. А какой многозначительностью атмосфера нагружена! Как лица мамы и гостя изнутри словно лампой подсвечиваются — «сынок, хочешь страшную тайну расскажем?! Ну, где же вопрос?! У нас готовы ответы! Мы знаем ответ!» А Женьке плевать. Хвать за ключи — и на волю. Нет, любопытство имелось. Но подхватил Женька вирус от батьки жить в отвращенье к интригам. Просто жить, честно, усложненьями брезгуя. А еще понимал, что зимний друг их и есть Частый Гость — в расспросах с отцом провел не один вечерок, хотя сперва Найденов уходил от ответа, посмеивался, «да забудь, дело прошлое». И тогда Евгений об ощущениях своих рассказал, как в январе Частый Гость его (!) приглашал в свой же дом словно гостя, как незримо ладонь на себе ощущал покровительственную,... и вообще. почему он после каникул сразу из хаты не съехал? Что мать тут забыла? Или... — Евгений пораженно смотрел на отца, — она его знает? Отец грустнел и впервые о Госте делился: есть люди, которым ты должен по факту их жизни, а почему, отчего — непонятно. Они себя ставят, что и деться-то некуда. Любой объем заполняют персоной своей, не пройти, не проехать. «Вот-вот!» — Женька обрадовался, — я как к бабуле вхожу, а меня что-то выталкивает! Словно там толпа собралась! Ну, я на кухню — а там один очкастый дятел с мамой кофе бразильский твой дует!» Отец голову на бок склонял: у «гостей» в горле кусок не застрянет. Свой, чужой — все равно. «Так он нам не друг?» «Он мамин знакомый. И хватит о нем»

Вот как — «мамин знакомый»...и в душе подозрения роются... Впрочем, недолго — май месяц зовет!

***

На день Победы Женька деда с бабкой по городу на «Волге» возил. Доезжал до периметра, что между старыми зданиями, скверами и стеной крепостной охраняла милиция, там дед в мундире полковничьем важно рукой махал оцеплению с пассажирского кресла и милиция расступалась. Еще саженей пятьсот проезжали, до второго поста, что почти до самого парка с вековыми деревьями, где собирались друзья-ветераны. Сотни и тысячи их, в черных и серых мундирах, в парадных фуражках, с планками скромными, в броне орденов! А девочки с бантами, юноши, студенты, и взрослые в костюмах и джинсах — все на их фоне теряются — столько их, победителей! Полк, дивизия, армия! Город блеском медалей залит! Какая сила их одолеет?! Только время одно. 

Полевые кухни людские вьюны облепили, котлы на колесах с высокими трубами вкусно дымят, солдатики кашу из чрева их черпаками накладывают, народ с котелками отходит довольный! Женька тоже за кашей стоит, потом уплетает. Играют оркестры, клацают, звенят, ударные бьют — праздник, праздник! И опять — сколько вокруг победителей, дедов-молодцов! За их кителями да золотыми погонами теряются даже мундиры милиции. Можно расслабиться. Дед с бабулей пообщавшись с ветеранами теми, что в фуражках с голубыми околышами, важно вернулись в блестящую «волгу», улыбаясь мужиков похвале: мол, ты, Мишка Медведь, как на свадьбу машину надраил. И — на новые улицы, сослуживцев искать. Полковник доволен, форма выезда верная, с персональным шофером! Бабушка в темном платье и белой шали парадной тоже не сказать, чтобы плакала.

Едут, едут по городу, а и не узнать крепостного угрюмца, что в прошлое смотрит старыми зданиями екатерининской выделки: уже и асфальта не видно, ордена и погоны — гектарами, как золотая пшеница, что за ночь взошла!

***

— Ну и хватит, сынок. 9 мая, у тебя выходной от уроков. Сегодня, пожалуйста, окажи уважение: машину в гараж и к столу... 

Так мать говорила, накрывая на стол, расставляя фарфор и бокалы.

— Никаких возражений! Деда обидишь! Я Стаса молчу, мы с ним для тебя несущественны.

Женька вида не подал, хотя «мы с ним» не шутя напрягло. И вроде давно она «с ним» говорит про себя и про гостя, но только теперь воскресли январские призраки, только теперь убедился: не ездила она никуда, а жила на квартире Найденова с другом своим, а его за придурка держала. Но ведь его мама сызмальства честью стыдила: «лучше смолчи, но не ври, не обманывай» и, теперь вот — сама? Нет, не верится. Она как генсек для народа, и чтоб ему, как и народу, врать прямо в глаза? Да ну, ерунда.

Потоптался, снял нехотя «кроссы» с полосками адидасовские, Найденова крайняя дачка. За красную трубу телефонную взялся, завертел прозрачный кругляш.

— Ладно, только отцу позвоню, узнаю, может, ему чего надо. Вдруг он не в рейсе.

— Какому отцу?

— Такому-своЁму.

«СвоЕму!» — сказал по-простецки, как Пашка дружок его любит и мать передернуло. Фыркнула, плечики дернулись. Встала спиной, полотенцем хрусталь протирая. 

Вздохи, вздохи.

А Длинный услышал в трубке отца, и — ушел! И к столу — не вернулся! С отцом праздник отметил, а вечером сдернул к друзьям, а его попросил отвечать, что не знает о сыне. Потом Виктор укорил его мягко, мол, «мать трубку сорвала, меня обвиняет, что я тебя ссорю с родными», а у Женьки выросли крылья: «подморозились» его зимние призраки! Когда назавтра к бабуле зашел после школы, мать тигрицей накинулась: почему не пришел, да где был? Мы тебя обыскались! «На экскурсию ездил». Куда? «В Ленинград» Как... «В Питере был с баскетбольной командой!» Но.... «На чем вернулись так быстро? А на автобусе, на котором и ты в январе» — закончил Длинный за маму: Вероника рот и прикрыла ладошкой.

***

Но и у Виктора теперь не по-прежнему, отравил «объем» ему материн друг. Легкость ушла. Нет, с виду бодрился, а себя контролировал. Говоря что-то сыну, часто смущался, словно права на родительство все потерял. И про оценки ни слова, и дневник, когда Длинный его клал на виду, оставался нетронутым. И вроде Длинный быт устроен зачетно — стереола, гитара, кассеты-пластинки, колонки на двадцать пять ватт, и бесконтрольное время, а и ему захотелось зажить на новой площадке, от дрязг не завися. Начал прикидывать, куда смазать лыжи. Вспоминал рассказы отца, что он из интерната перешел в общежитие техникума, а оттуда — на службу, как он в армии обучился водить и на самосвале работал на проходке в Памирских горах, строя ГЭС, а потом в МАДИ поступил — и снова жил независимо... Вот везло, елки-палки!

Ничего не надумал.

А тем временем Частый Гость на квартале у старых словно в засаде сидел и нагрянул без спроса в начале июня на его день рождения. Женьке бабуля пирогов напекла, он затащился к предкам на чай, папа был в рейсе. И тут — дзынь-дзынь — пан СтанИслав, как отец его шутя называл на польский манер, в белом костюме и чемоданчиком черным. Мать удивилась, всплеснула руками «ай-ай, ну да надо же, к нам гости пожаловали», деды покряхтели угрюмо, подвинулись, за скатерть с шампанским пустили, а после первого тоста на свою половину ушли. Женька тоже за ними на выход привстал, но мать так на него посмотрела! Остались втроем за столом. И ох, до чего ж неприятен был ему широкоплечий «профессор»! Все симптомы с отцом обсужденные разом сказались! Говорил вполоборота, шутил кое-как, на каждое слово его удивлялся, но так — словно Женька не человекам — заговорившая вещь! А еще он не нравился выпуклыми белками, что под линзами продолговатыми были как глицерином залитыми. Неестественным был он, натянутым. Особенно ненавистным, когда за принципы спрашивал бархатным тембром, а ответа не слушал. До предела заполнил объем — никого больше рядом!

Потом они с матерью в ее комнате скрылись, и Женька свалил по-английски. 

Так было в его день рождения.

И думал Женек — дело кончено.

А вот и нет, потому что засада! Толи в квартире соседской Евгения ждал, толи в кустах с биноклем залег, но только забегая в квартал двухэтажек, пробегая под липами гротом зеленым, аллеей в десять домов, Женька вращал головой как шпион уходящий от слежки, и в дом заходя точно знал — нету хвоста, и у бабули, разумеется, чисто — цветочный горшок, по примеру профессора Плейшнера, что по уговору с дедами стоял на окне, если Гость квартирует на хате, Длинный зорко издалека просекал. Ну и в этот раз — тоже. Значит, план — быстрый нырок до плиты, не снимая кроссовок, бабушка живо сметану на блюдо накладывает, гору сырников теплых, с изюмом, Женька мечет их в «хлеборезку» почти не прожевывая, бабушка чай наливает, глоток и другой — и обратно на улицу.

Прямо, скажете, что за дела, неужто так стремно? А, однако, и да. Потому как через четыре минуты, едва Длинный поднялся со стула, утирая пальцами губы, в дверь позвонили. Дед открыть поспешил, ждал приятеля — ба-а! А на пороге СтанИслав, их гость, взъерошен с висков по-эйнштейновски, будто полз по-пластунски.

Тут-то Гость и на разговор его вызвал — Женька и рта не раскрыл. Ни практика школьная — покраска забора детского садика, ни нужда сходить в магазин от него не прикрыла — «работа не волк, подождет твоя практика» — ответил профессор, доставая из чемоданчика три баночки под крышкой-фольгой с тиснеными буквами: «Людмила Никитична! Сметана доставлена, не трудитесь Женю просить. Пойдем-ка, нам есть о чем побеседовать».

Ладно, вышли из дома на улицу, обогнули дом, сели на лавку лицом палисаднику с яблоней и цветущим, пьянящим жасмином.

— Для тебя я явно не ко двору. Но спроси себя, будет легче тебе, если я исчезну из жизни твоей матери Вероники Михайловны?

Длинный опешил. Долго молчал. Укладывал в голове — значит, январские приключения гнусные — правда и главный для матери гигант Станислав, с хиповатыми хайрами и белками в стекле. 

— Что молчишь?

Длинный, словно за мать отвечая, деревянно промямлил: «не легче».

— Следовательно, я не исчезну. А ты должен знать, что мы скоро поженимся и заживем вместе, одной дружной семьей. Я получаю квартиру и вы съедете отсюда ко мне.

Длинный дернулся, и захотел вскочить, но врач властно его удержал за локоть, — Пожалуйста, сядь. Я знаю, ты не желаешь жить с нами. Потому что бредишь великими стройками... — «великими стройками» он произнес намеренно сухо, словно бухгалтер цифры баланса, — Мать видела вырезки из газет в твоей комнате... Но, послушай, я знаю то, о чем пока говорить рановато, но для открою эту тайну. Я не хочу чтобы ты питал тщетные надежды самостоятельность, избрав ложные жизненные ориентиры, — дальше он заговорил размеренно и со смаком, как бы разгрызая слова словно устричные скорлупки, — запомни, что дни коллективной романтики кончились. Это не значит, что она исчезнет совсем, нет, но она обновится. Возникнет романтика личного дела, я это знаю доподлинно, но в этой романтике, к сожалению или счастью бескорыстным подвигам места не будет. Грядет феерия цифр и денежных знаков, и благ, которые на них можно купить. Впереди сложное время. И полагаться придется на близких, По крайней мере, пока крепко не встанешь на ноги со своим ремеслом. И в этом я тебе первый помощник. Ты освоишь мое ремесло, а дальше сам выберешь путь. Захочешь, преуспеешь врачом, а нет, научишься чему-то другому. И повторю не смущаясь вслед за своим двоюродным дедом, он тоже работал проктологом, слушай... ты слушаешь? — покосился на смущенного Длинного, заворожившегося ковыряньем шмеля в цветке клевера, — если перед тобой сильные мира сего спускают штаны, голодным уже не останешься... Ха-ха! — почти выкрикнул, опережая естественный смех — кабы он был! Но Женька сидел неподвижно, ничего не поняв. А Гость вдруг запнулся, поправился, похлопал по локтю тонкому сына, — ладно, оставим дела. То, что ты хочешь уехать, вообще-то вполне себе вариант. У меня остались связи в столице, что-нибудь можно придумать. Но базовое образование, первые навыки, вот важно что!

Женьку начало напрягать его мягкое, акцентированное «ч». Не «што» а «ч-то» — это словно обогащало холодную речь дополнительной фальшью, — Ты подумай насчет стома-то-ло-гии. Про хирургию — не знаю.... В хирургах беспокойно, а вот стоматка верное дело. Я знаю, скоро разрешат официально частную практику — можно будет пустить крепкие корни, — кроме медицины для собеседника явно не существовало альтернатив.

Тут Евгений очнулся:

— Если же корни пущу, как я куда-то подамся?

Отчим засмеялся.

— А верно подмечено, ты не глупец, иначе и быть не могло, — он встал, положил руку на плечо Евгению, с чувством нажал, — я не враг для тебя, хотя, очевидно, в твоем мнении я — помахал рукой в воздухе, подбирая слово, — и проигрываю перед Найденовым.

— А вы знаете папу? — Длинный заволновался.

Гость нахмурился.

— Твоя мама много рассказывала. Я представляю его... По правде говоря, мы из разных миров, — Частый Гость воровато оглянулся и шепнул, приложив ладонь к губам, — но ведь и я могу быть твоим папой.

— Что вы сказали?! — вскрикнул мальчик, вскочил, скинул сильную руку с плеча.

Гость выставил ладони перед собой

— Тише, к чему аффектация? Учись контролировать эго. Ведь сказано только, что если бы мы познакомились, стали бы, вероятно, друзьями, — живо ответил Гость, поправляя на носу «глицерин», — но тебе же он даже родственник кровный, не так ли? Кровь у вас разная? Я не спорю, кто воспитывает, тот и отец, безусловно, здесь нет разночтений, но ведь существует и кровь, и у кого-то — с нажимом сказал «у кого-то», — она одинаковая. Как же Булгаков писал? «до чего причудливо тасуется колода!» — Станислав улыбнулся, — Итак, вскроем карты? Или нет? Пока нет, хорошо. Не будем спешить, впереди уйма времени, Евгений свет... по отчеству как? Ах, да — «Станиславович» вас величают! Или не величают по отчеству?! Ну, дела наживные!

Намек был прозрачней слезы и был призван расставить точки над всеми загадками, но увлекшийся оратор не заметил, что послал его поздно. Женька не слушал, переживая обиду за папу. Ишь, в отцы мне полез! Папа один, и это Найденов! 

Они поднялись, прошли обратно по лестнице. В квартирных дверях с тревогой смотрела на них мать Вероника в цветастом халатике до темных коленок, чистая девочка, а не мать лба под сто восемьдесят, ждала с черным стасовым «дипломатом» в руках, словно предвидела скорый побег. И гость засуетился, подхватил чемоданчик, развернулся на выходе, и, подняв палец, еще раз напомнил о ремесле, о базе и медицине. «Начнем с медучилища. С поступлением не будет проблем» Сошел с лестницы, и шагнул в темноту, под листья на расшумевшихся липах. 

Однако, вместо переезда в мифическую квартиру СтанИслава, Гость вскоре поселился у матери. Старики перебрались комнатку дочери, а зал и спальню оставили «детям». Подразумевалось, что в «зал» переедет и Женька, но тот в возмущении вообще перестал к дедам забегать, чем нимало их огорчил. Разве что за ключами от гаража. Принципиально бирюком зажил у отца, а если у бабули его заставали, и предлагали на ночь остаться, говорил: «ночевать я — к отцу», чем «маман» преизрядно нервировал. Да, в «маман» превратился мать Вероника. Пока отец отдыхал между рейсами, по бабам не лазил, а с ним разговаривал. Тут и узнал, с опозданием расшифровав номер гостя под окнами, что Станислав Эдуардович и есть его породивший отец. «И что же теперь делать?» — спросил растерянно Женька. «А кровь-то что говорит?! — улыбнулся Найденов, зачесывая поредевшие волосы, очками пряди подкалывая, искря ехидно глазами. И отпустило в момент — кровь-то помалкивала! Текла себе в глубине. Только эхо припомнилось из помойного бака:

— Ба-бам-м-м! Ба-бам-м-м!

***

— Я хотела бы завершить наши дела. Я уговорила отца на время, пока он ложится в госпиталь, пожить с Женей семьей. Мы не будем жить у стариков бесконечно. Я прошу тебя, сын должен прописаться у нас... Что значит «это его выбор?» — какой еще выбор? Женя — ребенок! Он не может еще правильно выбрать, он делает то, что ему скажут взрослые. Ты для него авторитет, но... Виктор, чем быстрее мы разойдемся, тем лучше. Пойми, между нами все кончено, оставь нас, пожалуйста... Это не значит, что нам не нужно жилье, не стоит подшучивать. Так вот, я прошу — повлияй на Евгения.... Да. Да... Именно — отец вернется с лечения, и мы хотим жить отдельно! Зачем «тороплюсь»? Стасу дадут квартиру не раньше чем через год. Я не обязана ждать! Пока Евгений еще не созрел во всех отношениях, прошу тебя, умоляю — дай нам жить одним кровом! Что значит, «опоздала, старуха»? Какая я для тебя старуха, что за амикашонство?! Что ты имеешь в виду говоря «опоздала»? Хочешь сказать, он... он узнал женщин? Ты ему помог?! Я не поняла — это шутка?! Что значит «очнулась»? Подожди, это ты его научил?! Ах, «природа»! Чему ты смеешься, Найденов?! Я посмотрю, кто последним из нас посмеется!

И — трубка с размаху летит на рычаг. Спиной прислонилась к стене. Но как ни тяжко девочке лет сорока, с вечным хвостиком, на себя в отражение посмотреть не забыла — в зеркало над тумбочкой с телефоном: «врет, негодяй, никакая я не старуха».