РАСПИСАНИЕ ПОГРОМОВ, ИЛИ НАШ ЧЕЛОВЕК В ГАВАНЕ

Пасмурным московским утром первого декабря 2017 года, я подошел к парочке, выпивающей водку на Сретенке. Это были мужчина и женщина. Таких принято называть бомжами. Не факт, что они действительно не имели своего дома, но, с другой стороны, пить водку рано утром, разложив на целлофановом пакете, лежащем на краю скамейки, порезанную дешевую колбасу и маринованные огурцы, будут только: первое — маргиналы, второе — аристократы духа.

Вот к последним я, несомненно, и принадлежал. Но, несмотря на известное утверждение «и последние станут первыми», не испытывал желание стать маргиналом. Всё, край. Пусть и относительный.

— Ребята, здравствуйте, есть нож у вас или ножницы? — спросил я.

— Есть, — с некоторой долей любопытства ответил мужчина и протянул нож, которым, возможно, до этого открывал бутылку и резал колбасу, маринованные огурцы и хлеб. А день назад, возможно, собутыльника. Я подумал об этом, увидев на его пальцах светло-синие тюремные наколки. Назвать их голубыми было никак нельзя, глядя в эти, еще не выцветшие, синие глаза.

— Благодарю, — сказал я.

Не стал добавлять «от души». Не до этого уж.

Оттянул марлю под подбородком и разрезал повязку. После чего снял с головы бинты, которые мне наложили часов десять назад....

«Правильно, что снял», думал я через полчаса, заряжаясь по чуть-чуть водкой на улице. Я купил бутылку благодаря рекомендации, данной мне бомжами. До одиннадцати алкоголь официально не продают, как известно, но если у тебя есть хорошие связи в обществе, пусть и на его дне, то ты не пропадешь.

Я прошел немного в сторону станции метро «Чистые пруды». Сел на скамейку, подложив под себя кусок картона, который взял в магазине, и выпил прямо из горла, закусив мясной нарезкой. И только тут понял, что в Москве, в отличие от Петербурга, алкоголь продают с восьми утра. Так что, рекомендация купить кир в угловом магазине была просто дружеским советом.

Водку я пил и вчера вечером, но под камерой. Это было самое большое отличие. Были и другие. Я сидел за столом, кроме нарезки были солености, бутылок было три, и мне составлял компанию рок-идол девяностых Сергей «Паук» Троицкий.

Собственно, мы все: я, журналистка Тамара, оператор Виктор и пресс-секретарь «Паука» Светлана, находились у него дома под Мытищами. Снимался сюжет для программы «Водка против коньяка». Меня специально вызвали для этих съемок из Питера, оплатив «сапсан» оттуда и «невский экспресс» туда.

После того, как Тамара и оператор уехали, мы с «Пауком» продолжили интересную и захватывающую дискуссию, в результате которой оба попали в больницу. Он в больнице остался, я — нет.

Прямо ночью я уехал в Москву. О съемках, а также о приглашении на концерт в субботу на фестиваль «Железный марш», теперь можно было забыть. Но это не страшно — по крайней мере, остался жив после удара саблей по голове. Самого момента удара я не видел, так как сидел спиной, тащемта, но ангел в виде Светланы, отвел руку темных сил, сделав его касательным. И вот я сижу сейчас на Сретенке, на скамейке, немного подбухиваю, курю и начинаю думать — что делать дальше?

К моей скамейке приближалась ненормальная женщина....

[гаванская цензура — авт.]

... Я сделал глоток водки и вспомнил случай, который произошел недалеко от поселка городского типа Нерыпинск, осенью восемьдесят девятого в войсковой части, где я служил. Случай, где недопонимание привело к непредсказуемым последствиям.

Один военнослужащий увольнялся. Был он не на самом хорошем счету у командиров, поэтому уходил в числе последних, в декабре. Мало того, уходил он не из той роты, где начинал службу и прослужил почти два года, а с верхнего батальона, куда его отправили за систематические нарушения дисциплины. Как бы там ни было, время прошло и надо его уже отпускать. Он приехал в ядро части. Пока все делалось, бумаги всякие, прочее, зашел в свою старую роту. Весь его «призыв» давно свалил, но был в это время в расположении роты один его приятель-земляк из «призыва» на полгода младше. Решили они отметить отъезд домой нашего «дембеля». Причем отметить чисто символически, без алкоголя, у них и не было ничего выпить. Только яблочный сок в трехлитровой банке. Как обычно, сделали штык-ножом две дырки, разлили по кружкам. Расположились в бытовке. И тут заходит в нее Игорь П. Когда-то «дембель» его основательно «гнобил». Бывало, говорил он Игорю: «Я тебя до своего “дембеля” сгною». Невзлюбил его, короче, за что-то. Бывает. И «гнобил» ведь целый год. Однопризывники Игоря уже «лимонами» стали, поднялись по армейской иерархии, а ему никак не дают почувствовать себя свободнее. А тут прошло месяца три, как «дембеля» отправили на верха, Игорь уж и не думал, что увидит его. Воспоминания о нем у Игоря П. не самые хорошие. За это время он сам стал старослужащим, все же целый год прослужил. «Дембель» увидел Игоря, и от радости, что домой уезжает — а к Игорю в связи с этим он уже давно никакой неприязни не чувствует, говорит: «Попей, Игорь, сочка». «Ах ты, сука», говорит ему Игорь в ответ, никогда ничего хорошего от него не слышавший, «сейчас ты сам, овца, с очка будешь пить».

В общем, уехал «дембель» домой с разбитой мордой. А Игорь чуть было на «кичу» не уехал. И как он потом говорил, если бы он правильно понял, что ему предлагают, то ничего бы того, что случилось, не было. Вот он, пример ошибки и недопонимания среди людей. Такой вот «аборт корабля».

В моей бутылке оставалась половина. Сидеть и вспоминать былое на скамейке? Нет, как-то не хотелось. Эта женщина напомнила мне о Красногорске. Не поехать ли туда? Я не был там почти двадцать лет. А прожил в нем, в общей сумме, года два.

Решив ехать, я купил пластиковую бутылку с «фантой», из которой половину вылил и налил туда водку. По-крайней мере, так можно пить в метро. Все знают, что пить просто водку в метро нельзя. Тем более, сейчас, при этом страшном режиме. А режим у меня был со вчерашнего вечера жесткий — каждый час требовал очередного добавления алкоголя.

Правда, я немного отдохнул какое-то время назад. Идя ранним утром по улице, еще с забинтованной головой, я спросил прохожего, молодого человека, где тут есть какое-нибудь недорогое заведение? И объяснил ситуацию. Он сказал, что не знает и предложил заменить злачное заведение заведением богоугодным. То есть, пойти в церковь. Я не хотел идти, так как был с похмелья, но что-то мне подсказало, что такой вариант, в это еще темное время суток, для меня лучший.

В церкви Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках я сел на скамейку, склонил голову и заснул. Дважды мимо меня проходили женщины. Я понимал, что они клали какие-то записки в ящик, на котором, собственно, моя голова и находилась. Мне казалось, что они кладут эти записки именно мне в голову. Точнее — так подумалось в моем полусне. Было тихо и хорошо.

Из церкви я вышел полным сил. На улице рассветало. Вот тут я и увидел бомжей....

Что ж, я зашел в вагон метро. Свободных мест было много. Как и свободного времени. До «Тушинской» ехать и ехать. Я выпил «фанты», подключил наушники к телефону и стал слушать радио. Это была радиостанция, специализирующаяся на ретро-музыке. И первой композицией, что я услышал, была «Cause you are young» голландской певицы Си. Си. Кэтч. И, конечно, я вспомнил Макса Огородова.

Была у меня подруга, у которой была большая грудь. Она гордилась своим бюстом не меньше, чем в прежние времена дважды Герой Советского Союза гордился своим бюстом на родине.

Кроме груди, действительно большой и упругой (в ранней молодости), она вполне могла похвастать одной своей историей, случившейся с ней в возрасте пятнадцати лет. Тогда она была девственницей. Вообще, в это лично мне трудно поверить, но так она говорила.

Как-то она была одна дома, слушала группу из свердловского города Асбест «Ариадна Оливер» (название изменено). Оля (имя тоже) обожала эту группу. Она была ее фанаткой до того, как группа стала очень популярной. Подруга Оли Катя (имя то же) любила «хэви-металл» и терпеть не могла попс. А особенно не любила популярное тогда евродиско типа «Моден Токин» и «Си Си Кэтч». Катя не была обладательницей такого бюста, как у Оли. Собственно говоря, у нее была очень, очень маленькая грудь. Лучше сказать, что ее и не было. У Кати была майка с надписью «Catch». Она довольно часто ходила в ней. Как-то пришла в ней в школу. И кто-то из одноклассников, не имея ничего плохого в виду, сказал: «О, вот и наша Си Си Кэтч», показав на надпись. Катя, ненавидевшая попсу, и Си Си Кэтч в частности, гневно произнесла, ткнув пальцем себе в грудь, то есть на место, где располагалась злополучная надпись: «А Си Си-то где, где Си Си-то»?! И вначале не поняла, почему все захохотали. Даже Оля. И даже громче всех.

И Оля, и Катя любили одного мальчика. Он был их одноклассником. Звали его Виталий. Он был вежливый, сильный и смелый мальчик, просто мечта. Папа у него работал в горисполкоме.

Но девочки, конечно, любили его не за папу. А за него самого. Они часто говорили о нем друг с другом. Оля показала мне дневник, который она вела в те годы. Я читал и поражался тому, что она там понаписала. Чиччолина в пятнадцать, наверное, сгорела бы со стыда, прочитай она тот дневник. Если бы ей, конечно, перевели на венгерский.

Неизвестно, что в тот день слушала Оля, но музыка подействовала на нее своеобразно. Оля решила заняться кое-чем интимным. Надо сказать, что ей нравился не только одноклассник Виталий, но и братья Семеновы из «Ариадны Оливер». Глеб и Вадим. Еще ей нравился Константин Кинчев и Виктор Цой. Еще Томас Андерс. Об этом своем увлечении она Кате не говорила. Еще ей нравился спорадический педераст Джордж Майкл. То, что он педераст, она тогда не знала, а что такое «спорадический» ей неизвестно до сих пор.

Секс-шопов тогда не было, зато у Олиных родителей не было и садового участка, как у большинства соседей, поэтому огурцы они покупали в магазине. Огурцы были здоровые и зеленые. Оля спорадически очень неглубоко, если не сказать — мелко, экспериментировала с ними. Даже не мелко, а так. Она не то, чтобы собиралась выйти замуж девочкой, а просто боялась неизвестного. После экспериментов, Оля, заботливая девочка, делала из этого и других огурцов и прочих овощей салат на всю семью.

Когда она мне рассказывала эту историю, я как раз был у нее дома и ел прекрасно приготовленное овощное рагу. Она замечательно его готовила. Вероятно, что-то отразилось в моем взгляде, потому что Оля пояснила мне, что этим давно не занимается, у нее мужиков до фига. Я охотно ей поверил.

Итак, Оля занималась осторожным самообладанием. И тут ей пришла в голову мысль: встать на ноги и подойти к зеркалу, чтобы получить еще и эффект от просмотра. Она очень любила свои груди. Очень. И вид их тряски заводил ее не меньше, чем пляски — святого Витта. Она подошла к трюмо, нагнулась и стала делать то, что задумала. Все было хорошо до того момента, когда она случайно задела своим тазом книжный шкаф (она, кстати, была большой любительницей чтения). На шкафу стоял маленький бюст Пушкина, хотя, судя по подлости, скорее — Дантеса. И этот бюстик полетел вниз. И прямо Ольге на голову. Она от неожиданности присела и присела, конечно, на огурец. Огурец, пошляк, вошел в нее, как говорится, по самые помидоры.... 

[гаванская цензура — авт.]

Судьба Виталия сложилась неожиданно. После школы он поступил учиться в пединститут на истфак. То ли само это слово — «истфак», то ли что-то другое потянуло его в сторону востока. Но не в сторону фака, а в сторону мака. Виталий даже из-за этого «погоняло» получил. Его стали звать Макс Огородов. Дело в том, что на первом курсе (тогда он лишь иногда покуривал анашу — с наркотиками только-только начали бороться, поэтому их было совсем немного) он случайно оказался в общежитии у своих одногруппников. Те куда-то собирались.

— Куда вы? — спросил их он.

— Макса Огородова п... дить, — услышал Виталий.

— А кто такой Макс Огородов? — удивился он.

— Не Макс Огородов, — пояснили друзья, — а мак с огородов п... дить.

И в этот день Виталий получил не только кличку, но и первый опыт «черняшки». Короче, вскоре он «сторчался», и наглухо причем. Но это уже другая, наркоманская, история, и меня она совсем не касается.

Если, конечно, не вспоминать тот случай, когда я зимой девяносто седьмого возвращался от покойного писателя Баяна Ширянова. Тогда он был жив. И даже — очень. Но у него был рецидив. Он снял на день квартиру, чтобы сварить «винт» и предложил мне составить ему вечером компанию. Вероятно, это было почетное предложение, так как зависимые от наркотиков, не любители делиться ими. А с его стороны подразумевалось именно это. Я отказался большей частью из-за того, что собирался ехать в клуб, где наклевывалась реклама. Я предложил им поместить ее, на взаимовыгодных условиях, в журнале, в котором на тот момент работал....

[гаванская цензура — авт.]

Съездил в клуб, в котором веселье только начиналось, и поехал в Красногорск, где жил.

Выйдя на станции Павшино, я вдруг почувствовал тоску и опустошение. Я жил в коммунальной квартире рядом со стадионом «Зоркий». Что ждет меня там? Разговоры под бутылку с Михаилом Сарычем — малоизвестным поэтом и писателем? Или — если свернуть налево — разговоры с широкоизвестным в узких кругах поэтом и алхимиком Олегом Фоминым-Шаховым? Или — если проехать еще немного на электричке и выйти в городе, отстоящем от Красногорска на расстоянии в одну бутылку пива — разговоры с еще менее известным поэтом Святославом Смирновым?

Я понял, что совершенно не хочу такого продолжения вечера. Но, если выбирать из этих трех вариантов, лучший на сегодня — Святослав Смирнов.

Когда я впервые оказался у него дома, то почувствовал когнитивный диссонанс. Квартира в обычном пятиэтажном доме. Не панельном, правда, а кирпичном. Входная дверь обита дешевым материалом. Когда она открылась, я увидел пошарпанные стены. В некоторых местах обои были просто поцарапаны, в некоторых оторваны. Из коридора была видна старая «стенка», заклеенная дешевой клейкой лентой. И чувствовался не очень приятный запах. Он не бил в нос, но давал о себе знать, как, например, дает о себе знать слепой, постукивая по тротуару тросточкой.

И, в то же время, в коридоре стоял факс, потом я увидел большой телевизор в комнате и компьютер последней модели, рядом с которым находился принтер.

Как-то это не вязалось со всем остальным.

Чуть позднее все выяснилось. У Святослава была больная маленькая дочь. Проблемы с психикой. Этим и объяснялись пошарпанные стены, заклеенные дверцы «стенки», а также запах — за ней приходилось постоянно стирать одежду.

Кроме дочери, у Святослава, пожалуй, не было проблем. Его отец прилично зарабатывал и не был скупым для него. Жена у Святослава была симпатичной, училась в аспирантуре. Еще у него был старший брат — полковник ФСБ. Звали его Архип. Странноватое имя для человека из спецслужб.

Я уже решил, что поеду к Святославу, как познакомился с двумя парнями — как, не помню — оказавшимися почитателями Баяна Ширянова — вот она слава! — и собирающимися в Москву, чтобы вмазаться «винтом». Совершенно непонятным образом наш разговор привел нас к единодушному мнению — я тоже должен поехать с ними. Похоже, тот день был не просто зимним, а днем открытых наркодверей и притонов.

Но тут я сообразил, что, если Баян Ширянов — это человек мне известный, проверенный, я даже знаю его настоящее имя, то эти двое могут оказаться кем угодно. Гоп-стоперами, хулиганами, масонами, психами.... Что это за птицы, вообще? Может — голубки или бакланы?

[гаванская цензура — авт.]

Поезда на Москву не было, но пришел поезд из Москвы. Он осветил своими огнями перрон. Из него вышли пассажиры. И тут я увидел, как одна девушка не просто посмотрела в мою сторону, а буквально уставилась на меня.

— Алексей, привет! — радостно закричала она и бросилась ко мне, широко распахнув руки. 

Я никогда раньше не видел эту девушку. Более того — меня никогда не звали Алексей.

— Привет! — тоже закричал я и принял ее в свои объятия.

Подумав секунду, поцеловал.

Она немного удивленно посмотрела на меня. Тут я понял, что девушка подшофе и изрядно. Лучше было бы сказать, что она уже надшафе. Ее глаза были счастливыми.

— Ты куда пропал на столько? — спросила она, крепко держа меня.

— Уезжал. Вот только вернулся, — сказал я и повернулся к парням:

— Не судьба, ребята. Потом как-нибудь. Девушку свою встретил, сами понимаете.

И с легким сердцем пошел со своей новой знакомой вниз по лестнице с перрона....

[гаванская цензура — авт.]

Вот на этом месте воспоминаний мне пришлось вернуться в семнадцатый год двадцать первого века. «Тушинская». Я вышел из метро. И, по привычке, направился на платформу электропоездов, хотя, на автобусе было, пожалуй, удобнее. Но об этом я подумал уже стоя перед расписанием. Мой поезд будет через десять минут.

[гаванская цензура — авт.]

Вместе со мной служил парень с Украины. И был он действительно хохлом, как в хорошем, так и плохом смысле. Мы с ним ладили, никогда не конфликтовали. Даже тогда, когда он, дело-то было в девяностом, все больше и больше дрейфовал в сторону «неньки Украины». Еще он был антисемитом. Но выборочным. Вообще, евреи ему не нравились. Но Хазанова, Горина, Жванецкого и Валерию Новодворскую он обожал. Но антисемитом оставался, все же, более жестким, чем Новодворская антисоветчицей.

Однако и для меня было глубочайшим шоком, когда я увидел как-то тетрадный лист, на котором его рукой было крупно написано: «Расписание погромов». А внизу — даты. Вплоть до минут.

Именно эти минуты заставили меня понять, что я неправильно прочитал. И мой сослуживец просто написал «Расписание паромов». Так, на всякий случай....

Из окна электрички, которое принадлежало первому декабря семнадцатого года, я смотрел на пробегающий пейзаж.

Куда я еду? Зачем? К кому?

Михаил Сарыч, скорее всего, мертв. Он был хороший поэт, но это не спасает от смерти, а, пожалуй, наоборот. Он, несмотря на мои уговоры не делать этого, продал свою комнату в коммуналке семнадцать лет назад, полагая, что напишет великий роман и разбогатеет. Купит квартиру и видеомагнитофон. Человек, мечтающий купить видеомагнитофон в последнем году двадцатого века, не имел никаких шансов выжить в двадцать первом.

Олег Фомин-Шахов умер чуть более месяца назад. Сорок дней будут как раз в день моего отъезда в Питер. Как-то он рассказывал, что его бабушка, в прошлом — оперная певица, называвшая меня Дием — «Олег, тебе звонил Дий» — неправильно понимала в детстве слова песни «Любимый город», там где: «В далекий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят, любимый город в синей дымке тает».... Ей слышалось вместо «в синей дымке тает» — «синий дым Китая»....

Поезд остановился на станции Павшино. Я вышел и огляделся вокруг. Все изменилось. Строения, деревья, люди и, главное, я. Для этого мне надо было приехать сюда и оглядеться, чтобы увидеть себя.

Стоит ли проехать еще немного, чтобы встретиться со Святославом? Я давно ведь уже знаю, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Можно только дважды упасть в одну и ту же лужу. Или, все же, рискнуть? Вдруг, пусть на короткий миг, время остановится? Вдруг на несколько секунд я вернусь на двадцать лет назад?

Я действительно чувствовал грусть. Нет, не стоит пытаться вернуть прошедшее. Не стоит пытаться войти в одну и ту же реку дважды. И нет причин падать в лужу.

Я вытащил смартфон и набрал номер домашнего телефона Святослава. Это был редкий номер, который я помнил.

Трубку взял его отец. Он приветливо со мной поздоровался. Мы поговорили. Да, через два дня поминки Олега, Святослав очень расстроен — они были друзьями....

— Как Архип? — спросил я, вспомнив почти забытое имя старшего брата Святослава, служившего когда-то в ФСБ полковником.

— Отлично. Сейчас на Кубе работает.

Мы еще о чем-то поговорили и попрощались.

Я пошел к кассам и купил билет назад, в Москву.

Что ж, я не снялся в телепередаче, не сходил на фестиваль «Железный марш», не вернулся в прошлое, не вошел в одну и ту же реку дважды, но зато теперь я знаю, как зовут нашего человека в Гаване.