СЕЛФИ С БОГОМ (часть 3)

В Зале Архистратигов за прикид над Ромой никто не угорал. Ещё бы они угорали. Сами были точно так же одеты.

Бог вошёл первым, и все архистратиги (или кто они там были, эти челы в юбках и с копьями) вскочили из-за стола и вскинули копья.

— СЛАВА! БОГУ! — проревели обитатели залы.

Чьи-то физии были Роме даже знакомы. Вот, например, тот вот лохматый чел, с бородой и в очках. Да и китаец из той толпы Пусси Пуссу кого-то явно напоминал.

— Садитесь, воины, — Бог махнул рукой, и архистратиги, громыхая щитами, копьями и мечами (да, и такие были), расселись за столом. — Сегодня в нашем составе — пополнение. Прошу любить и жаловать — Рома Пусси Пусс, известный рэпер. Наполнил по себе слезами бассейн до краёв, так что — закономерно входит в состав Светлых Архистратигов, Воинов Света.

Рома мялся, не знаю, куда ему сесть. Свободного стула не было. Чо, ему как лоху стоять, что ли?

— А ты, рэпер Роман, отчего же не садишься? — спросил Бог.

— Так, йоу, стула нет, — сказал Пусси Пусс.

— Это значит, что кто-то возражает против того, чтобы ты присутствовал в этом кругу, — нахмурился дедушка-тренер. — И кто бы это мог быть?

Он обвёл архистратигов взглядом, и их лица в этот момент будто прожектором оказывались освещены. Некоторые из этих лиц вызывали дежа факинг вю. Вон тот, кудрявый, например, вылитый Пушкин. Но Рома как-то был в кафе, где все официанты выглядят, как Пушкин. Из них кто-то, что ли? А вон то — йоу! — вылитый Высоцкий. Батя его любил. А Рома за отстой считал.

— Рэп — это кал, — сказал вдруг чувак, похожий на Высоцкого. Тем же самым голосом сказал, с хрипотцой. — Я не понимаю, какое отношение это словоблудие на полутора нотах имеет к музыке, к искусству, чёррррт поберррри!

— Володя, тихо! — возмутился Бог. — Не поминай нечистого в Зале Архистратигов.

— Но, Иисус Саваофович, блин! Как это понимать? Ладно бы кого дельного оплакали! Но вот это недорррразумение?

— Зря ты, Володя, бушуешь, — успокаивал тренер. — Вон, Роман и в вечность с собой с полочки компакт-диск взял. Покажи, Рома!

— Да я случайно, — пробормотал Рома, демонстрируя диск. — Я ж не знал, что это — ваше.

— На тех полках всё общее, — пояснил Бог. — Если ты на Земле создал что-то нестыдное, чтобы можно было, например, мне или экспертам показать, то ты берёшь это с собой.

— А, типа, я всё правильно сделал? И вы прямо сейчас будете это слушать, йоу?

— Упаси меня Я, — сказал Бог. — Среди нас есть меломаны. Егор?

Луч прожектора выхватил того бородача в некрасивых очках, что был Роме чем-то знаком.

— Давайте сюда, — густым басом сказал бородач.

— Чувак, ты же... ты же тот, который «Всё идёт по плану», йоу?

Но бородач ничего не ответил, забрал у Ромы диск, достал из-под туники и панциря коробочку CD-плеера, вставил в уши маленькие наушники и принялся слушать Ромины трэки.

— Херасе... Ой, простите, — сказал Рома.

— А что у него с головой? — не унимался чувак, похожий на Высоцкого. — Мальчик, ты не догадался умыться?

— Ну, это я, вроде как нигга, — пояснил Рома.

— Как что? И почему не весь, а какими-то клочьями ты «как нигга»?

— Гуталин кончился, — бросил чувак-китаец, похожий на...

— А вы — Цой! — догадался Рома.

Но тот не ответил, надменно проигнорировав Рому, поднял нижнюю губу и повернулся к бородачу:

— Ну, что там, Егор Фёдорович? Есть проблески гороха в этом излиянии внутреннего мира?

Бородач нажал на паузу, вынул наушники, посмотрел на Рому. Можно сказать, что душа Пусси Пусса ушла в пятки, но он ведь и сам был душой. Но в пятки, тем не менее, что-то ушло. Сейчас как скажет очкарь, что говнище!.. Отблески сверхъестественного прожектора играли в линзах очков.

— По-моему, говнище, — сказал Егор. — Шесть трэков прослушал. Безнадёжно.

— Э-эй, чувак! — переполошился Пусси Пусс. — Ты не до конца дослушал!

— Нет никакого желания, — сморщился этот сноб. — В этом убожестве нет ни одного луча света.

— Восьмой трэк! — закричал Пусси Пусс. — Его зацени!

Это был бракованный трэк, где басист «ПАУ» делал. «Блин! — подумал Рома. — А вообще, чо я делаю? Это же совсем говно, как продюсер говорит».

— Послушай, Егор, — кивнул Бог.

На Рому он смотрел уже, типа, с тихой грустью. Типа, эх ты, чувак, не оправдал!

«И чо? И куда меня теперь?» — в нелёгком афиге подумал рэпер.

Он смотрел в вытянутое, увенчанное надменным высоким лбом лицо очкаря, который кривился, словно съел что-то очень горькое.

«Ну, всё, пибздец мне», — подумал Рома.

Но вдруг лицо Егор просветлело, он снял наушники.

«Радуется, что от меня сейчас избавится», — горько подумал Пусси Пусс.

— Вот эта линия баса — ничего так, — сказал легендарный этот очкарь.

— Вот видишь, — сказал Бог.

— Но это единственное достоинство, — продолжал Егор.

— Тем не менее, оно есть, — улыбнулся Бог.

Рома решил не говорить этим чувакам, что продюсер его как раз за эту линию баса сурово отымел. Но Бог смотрел проницательно и, по ходу, и без Ромы это знал. А Егору и не надо это знать.

Но испытания для Пусси Пусса на этом не закончились.

— Иисус Саваофович, я здесь уже почти полтинник лет, — хрипло набросился на него Высоцкий. — Но подобное чучело впервые сюда приплывает на волнах всеобщей печали, парррррдоннэ муа!

— А вспомни, как сам приплыл, — усмехнулся Бог. — А тут всё больше солидные люди были. Писатели, поэты, народные артисты, государственные деятели. И тут ты появляешься — хулиганьё и блатота.

— А что у него с лицом?

— То же, что и у тебя в фильме «Арап Петра Великого». Оставь, Семёныч, парня в покое. Ты просто стал консервативен. И слишком стар. Может, уже пора на пенсию?

— Я ещё повоюю!

— Ну, и паренёк повоюет. И ты вспомни те чопорные времена. И то, что после тебя одни раздолбаи стали появляться. Цой тот же, Тальков.

Прожектор остановился на печальном бородаче с иконописно-печальным лицом.

— Чем дальше, тем властители дум смешнее, — продолжал Бог. — Так что давай не будем. Тем более, что ты не знаешь, какое чудище к нам приплывёт в другой раз.

— А вы явно знаете?

— Я вижу тенденцию. Поэтому говорю — не ропщи. Дальше будет ещё смешнее. Ничего с этим не поделаешь. И ты сам — тому пример.

— При виде властителей дум нового поколения хочется прикинуться ветошью, — сказал архистратиг с ещё более подозрительно знакомым вытянутым лицом с ровной линией рта. — В следующий раз, Иисус Саваофович, у нас вообще неведома зверушка выскочит. Если уже не вылупилась.

— Это мировая тенденция, Михал Михалыч, — ответил Бог так и не опознанному Ромой дядьке. — Ничего не поделаешь.

— И это говорите вы?

— Дядя Миша прав! — вскочил из-за стола и очень экспрессивно заорал — кто?

Рома даже потёр глаза.

— Да вы же этот... — воскликнул он. — Ну, этот... Батя над вами всё время угорал!

Вскочивший из-за стола архистратиг с седыми кудрями сверлил Рому пронзительным взглядом, презрительно оттопырив нижнюю губу (мог бы посостязаться с Цоем).

— Вы — Жирик! — воскликнул Рома. — Блин, круто, йоу!

Бог снова хохотал, притом заразительно, хлопая ладонями себя по животу, разбрызгивая искрящиеся слёзы.

— Видите, Владимир Вольфович, узнаёт вас молодёжь! Не всё пропало!

— Да вы посмотрите на этого фраера! — разорялся Жирик, он почему-то хотел на Рому наехать. — Он же ничего тяжелее... кгхм!... микрофона в своей жизни в руках не держал! Как можно доверить вот этому вот, — Жирик принялся яростно тыкать в Пусси Пусса пальцем, — существу важную миссию? Как, я вас спрашиваю?

— А давайте нашего Романа спросим? — предложил Бог. — Роман, можно ли тебе доверить важную миссию?

— Блин, Жирик! Круто! Йоу! — бормотал Рома, и тут вдруг понял, что Бог у него что-то спрашивает. — А? Чо?

— Вот! — развопился Жирик. — Вы меня извините, Иисус Саваофович, но этот ихтиандр, что всплыл у вас в бассейне — как есть дегенерат! Вот зачем он рожу-то покрасил? Эй, алё, что ты сказать-то людям хотел, когда хлебальник красил?

— Ну, что я крутой нигга, чо.

— Нигга! — разорялся Жирик, размахивая руками. — Почему это существо не видит себя нормальным, русским человеком? Что это за карго-культ такого дегенеративного явления, как рэп? О времена! О нравы!

Роме захотелось съездить Жирику в таблище. Особенно при словах о карго-культе. Неожиданно Рома их понял. Он обвинял Рому в бессмысленном подражании. Ничего не подражание.

— Это больно было, йоу! — возразил Рома. — И вообще, это — типа, был поступок. Вот вам, Жирик, слабо в ниггу превратиться. А мне нет!

Может быть, Рома и дерзил. Но ему казалось, что так и надо.

— Это действительно был поступок, — вдруг вступился за Рому дедок в очках и с козлиной бородой. — Это больно, и это круто. Поступок истинного самурая. А ты, Владимир Вольфович, говоришь, как расист.

— Зато мы все знаем, как ты негров любишь! — завопил Жирик, глядя на старичка.

— Целуй туфли, холоп, — срезал его дедок.

Жирик завопил и бросился на него с кулаками.

— ТИХО! — внушительно, слышно для всех, произнёс Бог. — Не будем драться! Давайте спросим старшего из вас, архистратиги.

Прожектор Богова взгляда повернулся к чуваку, похожему на официанта, который, в свою очередь, был похож на Пушкина.

— Александр Сергеевич, вам слово, — сказал Бог.

«Чо?! Это риалли Пушкин? Йоу! Срочно селфи!» — думал Рома.

— А что тут говорить? — улыбнулся Пушкин. — Я и сам какой-то частью, как вы говорите, нигга. Я считаю, пусть Роман себя покажет, а там посмотрим.

— Быть по сему! — усмехнулся в бороду Бог.

Рядом со столом разлилось яркое мерцание, а потом приняло форму стула — нормального такого, со спинкой, как в фильме. И всё равно, предмет мебели оставался каким-то подозрительным, полупрозрачным. Словно это был не стул, а призрак.

— Садись, не бойся, — подбодрил Бог. — Стул крепкий, но станет настоящим, когда ты пройдёшь первый бой. Покажешь себя. Мы все тут на это надеемся.

— Спасибо, йоу, — поблагодарил Рома и, забив на все опасения, сел.

Под жопой действительно оказалась твёрдая, хотя даже чуть мягкая поверхность. С левой стороны от Ромы сидел тот старичок в очках, что против Жирика за Рому вписался. А справа — какой-то ещё чувак, на вид молодой, с лоховской стрижечкой.

— Ты не бери в голову, — сказал Роме этот чувак. — Они на всех так наезжают. Я когда появился, тоже от них выслушал, дай Иисус Саваофович.

Бог услышал упоминание про себя и вмешался:

— Да, Юре пришлось тяжко. Но он хорошо проявил себя в бою. Таким, знаешь, Алёшей Поповичем. Мал да удал.

— Юра, — в голове Пусси Пусса что-то завращалось, защёлкало. — Да это же, йоу, чувак! Ты про белые розы поёшь?

— Да, — признал чувак. — Это был я.

А ведь Рома когда-то в детстве под «Ласковый май» угорал. У сеструхи таскал кассеты. Для виду, конечно, Снуп Дога, Эминема слушал. А для души, по очень стыдному секрету — вот этот «Ласковый май».

— Ты мой кумир, йоу! — сказал Пусси Пусс.

— Я про тебя тоже слышал, — стеснительно улыбнулся попсовик.

От признания на душе стало легче. Бог улыбался.

По ходу, Рома стал обзаводиться друзьями.