У самого синего моря. Отрывок из повести «Про Симу»

Симха появилась на свет ровно через девять месяцев после свадьбы Фроима и Хавы. Гости еще с удовольствием вспоминали, как хупа чуть не свалилась на головы новобрачных из-за сильного порыва ветра, как подвыпившие оркестранты, прибывшие прямо с митинга по случаю очередной годовщины со дня рождения Карла Либкнетха, бойко заиграли «Наш паровоз, вперед лети» вместо «Мицвы», а приглашенный раввин из еще не закрытой синагоги на Разумовского заснул, читая ктубу, как изрядно потяжелевшую Хаву с заранее собранной корзинкой уже повели в больницу. Из роддома в маленький одесский дворик, пахнущий чистым бельем, свежей кефалью и жареными бычками, украшенный деревянными верандами и балкончиками, на которых варили варенье, купали детей, чистили рыбу, ругались и мирились, сплетничали и веселились, Симху торжественно привезли на извозчике: впереди на козлах гордо восседал счастливый отец, повязавший ради такого случая большой розовый бант на хвост своей кобылы, а сзади, придерживая на ухабах и неровностях Молдаванки пышную грудь, сидела молодая мать с аккуратным «конвертом» на коленях. День был воскресный, и встречать их высыпали все соседи: и сапожник Нема с женой Гитой, и тетя Рива, вернувшаяся с Привоза, где она торговала рыбой, сколько она сама себя помнила, и любопытное семейство Шапиро, портного со стажем, шить брюки к которому еще до переворота приезжал сам полицмейстер, и Йоська- поэт, строчивший репортажи в главную газету города «Одесский коммунист», и активистка-комсомолка Зиссель Блюм, ставшая недавно Зинаидой Блюмовой, и даже сам Залман, сидевший в тюрьме первый раз еще при Александре III за большую любовь к чужим драгоценностям и кошелькам. Не было только Шейлы, дородной барышни неопределенного возраста и занятий, в надежном «перманенте» и ярких румянах, застрявшей где-то на полдороге от девушки на выданье к старой деве.
Как добрые феи из сказки «Спящая красавица», соседи дружно обступили корзинку, в который мирно посапывала новая жительница Малой Арнаутской. Фроим развернул пеленку и гордо продемонстрировал дочку.
— Вос а шейнкайт (какая красавица), — причмокнув губами, сказал Фея Нема и грустно посмотрел на бездетную жену Гиту.
— Гройсе глик (большое счастье), — сказала Гита и грустно посмотрела на Фею Нему.
— Киндэрлах (дети), — крикнула старая Циля, теща Феи Шапиро-старшего своим внукам, Шапиро-младшим, бурно радующимся появлению в скором времени новому товарищу по шумным играм. — Хватит делать гвалд, у мене сейчас от вас таки будет грэпц (отрыжка).
— Аби гэзунт ( главное, здоровье), — вздохнул Фея Шапиро, обращаясь то ли к своим детям, то ли к малышке, то ли к теще, и осторожно потыкал исколотым иголкой пальцем красную щечку малышки.
— Товарищи, я всех вас поздравляю с рождением нового советского гражданина, вернее, гражданки, — председательским голосом объявила Фея Зинаида, то есть Зиссель.
— Вы, конечно, Хава, на мине можете обижаться, — разочаровано протянула Фея Рива, сплевывая шелуху от семечки, — но что-то она не похожа ни на вас, ни на Фроима.
— Я дико извиняюсь, Рива, — возмутилась Хава, — но вы, Рива, таки большая клачкэ (сплетница), самая большая на Малой Арнаутской.
— Еще один такой кунц (шутка), Рива, — вписался за честь семьи Фроим, — и всю оставшуюся жизнь ты будешь возить рыбу на Привоз не в моем экипаже, а на своем тохесе (попе).
— Фроим, не будьте нудником(занудой), — подал голос Фея Нёма, — у вас такой день, такой праздник.
— Хочу всем напомнить, -продолжила митинг Фея Зиссель, — что наша улица теперь носит имя товарища Воровского, подло убитого врагами Советской власти. Ведь так, товарищ Йосиф?
— Так, — обреченно согласился Фея Йоська-поэт, не к месту вспомнив, что за статью, посвященную убитому в Лозанне дипломату, вместо обещанных трех рублей ему заплатили в редакции только один рубль пятьдесят копеек, коварно мотивируя тем, что половину газетной страницы занял портрет в траурной рамке. А ведь на недоданный рубль с полтинником можно было купить столько всего замечательного: целый килограмм колбасы второго сорта, хлеб, чай, сахар, а еще и пригласить на оставшиеся в кино на «На красных дьяволят» корректора Любочку и даже угостить ее мороженым.
— Ой, вэй из мир (о, боже), — ехидно удивился Фея Залман, — а я думал, в честь меня?!
— Залман, вы лучше придержите свой тцунг (язык), — посоветовал осторожный Фей Нема, — что-то мине не кажется, что при новой власти сидеть приятнее, чем при старой.
— Фроим, стесняюсь спросить, у вас уже будет имя для этой кляйн мейдель (малышки)? — вспомнила о главном событии дворовой жизни Гита.
— Вот, — слово снова взяла активистка Зиссель, доставая из кармана листок бумаги. — Я тут выбрала имена, достойные новой жизни, которую будет строить эта маленькая девочка. Например, — и Зиссель с выражением зачитала, — Роблена, Ревмира, Даздаперма.
На последнем слове Фея Рива подавилась шелухой и натужно закашляла.
— Дазда... вос (что)? — ошалело переспросил Фроим.
— Даздаперма, — отчеканила Зиссель, — а полностью: Да здравствует Первое мая! Ваша дочь, Фроим, будет шагать в ногу со временем к победе коммунизма!
— А файг (фигу тебе), Зиссель, — вполне миролюбиво, но твердо сказал Фроим и скрутил несложную комбинацию из трех пальцев в подтверждение своих слов. — Она таки будет шагать туда, куда ей скажут папа с мамой.
— Может быть, Октябрина? — в поисках мира и компромисса предложил более благозвучное имя Йоська-поэт.
— Нет, вы только посмотрите, — возмутился Фроим. — Каждый пишер (сопляк) будет мине советовать, как мине назвать мою дочь!
— Иц рикхтик (правильно), Фроим, — одобрительно кивнул Залман и закурил.
— Обойдемся без кибицэров (непрошенный советчик), — не унимался Фроим, вытирая на лбу выступивший от возмущения пот. — Правда, Хава?
— Мир велн руфн ир Симха, — ответила Хава, доставая из расстегнутой блузки полную белую грудь и прикладывая к ней проснувшуюся дочку. — Мы назовем ее Симха. Имя Симха значит радость.
И Фей Шапиро запел Мишеберах: «Пусть тот, кто дает силы всему живому, кто благословил тех, кто был перед нами, поможет нам найти силы и отвагу для того, чтобы принести благословение в нашу жизнь! »
*************
Рисовать Симха начала раньше, чем говорить. Покачиваясь на нетвердо стоящих ножках, она подняла с земли маленький уголек, выпавший из жаровни, на которой жена Шапиро Фира готовила для своего большого семейства чолнт(жаркое) из куриных потрошков с пряностями, перцем и фасолью, и крепко держа его своими толстыми пальчиками, нарисовала на свеже побеленной стене каменной пристройки Залмана большой круг, потом пририсовала к нему круг поменьше с ушками, глазками, длинными усами и громко сказала свое первое слово: «Кися». Рыжий бандит по кличке Шмон, как заправский натурщик, развалился на колченогом стуле, грея на осеннем солнце свои упитанные бока. Кошачий красавец обосновался во дворе год назад, увязавшись за Ривой по дороге с Привоза, привлеченный аппетитным рыбным запахом, исходящим из всех уголков пышного тела Ревекки. Особенно благоухал необъятный бюст, на котором умещалось ровно два килограмма бычков, позволяя обслуживать покупателей быстро и без всяких там гирь. На Привозе Риву называли " Мадам кай унд шпай«, что означало на идише «жуй и плюйся» — именно такой совет выдавала Ревекка покупателям, когда те жаловались на излишнюю костлявость этой типично одесской рыбки. Характера Шмон был вольного, независимого, никого не боялся, мышей не ловил, воробьев не пугал, криков и забав Шапиро-младших не одобрял, признавая лишь авторитет Залмана. Весь день кот бродил по шумным улицам Молдаванки по своим делам, дисциплинировано появляясь лишь к ужину в восемь вечера, за что и получил свое прозвище. Ровно в восемь вечера, а на иврите восемь это «шмон», во времена лихой молодости Залмана в тюремную камеру с ежедневным досмотром являлись охранники.
Столь рано проявившейся талант Симхи вызвал среди соседей невероятное оживление, и с этого дня она получала в подарок кисточки и краски, карандаши и ластики. И Симха рисовала. На альбомных листах и на обратной стороне жировок за свет, между абзацами на свободных местах газет и журналов, на большом деревянном столе во дворе и даже на упавших с веревки и принадлежащих Шейле панталонах необъятного размера и призывно-салатового цвета. На стенах их дома расцветали экзотические цветы, яркие диковинные птицы и по морской глади плыли пиратские шхуны. С первого класса после занятий она бежала в художественную школу, а нарисованные ею портреты родных и знакомых, морские пейзажи Ланжерона и Аркадии, натюрморты со свежей рыбой, фруктами и другими дарами Привоза и Староконного рынка занимали все свободное место в небольшой квартирке, где жила Симха с родителями и двумя младшими братьями, близняшками Гришкой и Борькой. А несколько ее работ даже отправили на конкурс рисунков в Ленинград, откуда Симхе прислали Почетную грамоту и набор акварели завода художественных красок на Черной речке, а ее иллюстрации к сказке Самуила Маршака «Кошкин дом» напечатали в журнале «Мурзилка».
«Живопись — это не просто механическое изображение действительности», — учил Симху ее преподаватель Семен Лазаревич. — «Каждая твоя работа должна звучать и являть миру ее автора и его душу. В любом искусстве содержание всегда важнее формы». И она очень старалась, чтобы даже из самого простого натюрморта со спелыми помидорами, изумрудной петрушкой и фиолетовыми баклажанами широко открытыми глазами глядела на мир Симха Спивак.
Как и когда-то встречать из роддома, провожать её учиться в Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры вышли все соседи. Почти все. Не было тещи Шапиро Цили, вернее она была, но как бы не совсем: после инсульта ее разбил паралич, и теперь она неподвижно лежала на кровати с металлическими шарами на спинке в изголовье — летом во дворе, а с осени, тепло укутанная в пять одеял, на веранде второго этажа, продолжая таким образом участвовать в общей жизни. Еще не было детей Шапиро, которые из Шапиро-младших уже превратились в Шапиро-взрослых и разъехались по стране, и Йоськи-поэта, и Зиссель.
Зато была неувядаемая Шейла, превратившаяся с годами благодаря пергидроли в яркую блондинку, но так и не нашедшую своего глубоко личного счастья.
— Хава, ви такая смелая женчина, — сердобольно покачала головой Гита, -отпускать юную цигэлэ (козочку) так далеко от себя без всякого пригляда.
— А шо делать? — вздохнула Хава, вытирая сопливый нос Гришке и грязную попу Борьке. — Не сидеть же ей здесь вечно?
— Таки ви правы, Хава, — согласился Нема, — шо она тут видит, кроме алтэ захэн (старье) и участкового Огрызко, которого я помню еще шэйгецем (босяком) с такой маленькой а дардалэ (висюлькой)? Вот дети Шапиро уехали и уже сделали себе ди лебен (жизнь).
— Наум Моисеевич, ви такой пожилой и вроде бы умный, — завистливо поджала губы Рива, — а слушаете этого старого швицэра (хвастуна) Шапиро? Ди лебен (жизнь) можно сделать только в Одессе, а там, — Рива махнула рукой в сторону предполагаемого севера, — можно сделать себе только цорес (неприятности). Или вам напомнить за Йоську? Пока он строчил здесь свои майсы (сказки) в газету, его знал весь город, а уехал, и кто его теперь в Одессе знает?
— Пусть едет, моя бубэлэ (дорогая), — любовно глядя на свое сокровище, одобрил Фроим решение дочери. — Она еще будет рисовать лучше того а кинстлера (художника), чьи картины висят в поликлинике.
— А иц ин паровоз (большое дело), в поликлинике! — возмутился Залман. — Лучше бы она рисовала лучше Бени-малера, его «катеньки» и «петеньки» брали, не морщась, даже в банке Рафаловича на Екатерининской, тьфу, на Карла Маркса.
— Залман, поберегите шпейц (слюну), — дружески посоветовал Шапиро, — а то поедете следом за Зиссель. Или вам нужны лишние макес на живот (болячки)?
— А ви знаете, где Зиссель? — осторожно удивилась Шейла.
— Таки нет, чтоб да, — пожал плечами Шапиро, — но судя по тому, что о ней ничего не слышно уже три года, с лета тридцать седьмого, то это где-то очень не близко. И даже скорее, очень далеко.
— Гита, а Вы не могли бы одолжить мне немножко постного масла до вторника, — воспользовалась моментом Рива.
— Вы уже уточните, в каком году будет таки этот вторник, — язвительно заметила Хава.
— Киш мир ин тохэс (поцелуй меня в зад), — ласково прешелестела Рива и протянула Гите пустую замасленную бутылку из-под пива «Портер».
— Мама, — громким шепотом сказала Симха, глянув на часики, — я опоздаю на поезд. Можно, я уже побегу на трамвай?
— Ой, вейз мир, — заволновалась Хава, — бэкицер (быстрее), ребенок опоздает на поезд, и ее билет превратится в какпапир (туалетная бумага). Я уже слишу трамвай.
— Я вас всех очень люблю, — сказала Симха, и подхватив одолженный маленький чемоданчик, в котором Шапиро хранил ненужные отрезки ткани, и папку с рисунками, грамотами и журналом «Мурзилка», побежала на остановку.
И Шапиро запел Тфилат адерех: «Да будет Твоя воля, Господь, наш Бог и Бог наших отцов, вести нас мирным путем, направить наши шаги мирной стезей, проложить нам благополучную дорогу и привести нас к цели нашего путешествия для жизни, радости и мира, и возвратить нас с миром, и избавить нас от рук всех недругов и от подстерегающих нас в засаде, от диких зверей и от рук разбойников, которые могут нам встретиться на пути, и от всех напастей, постигающих мир».
Громко постукивая на стыках рельс, плацкартный вагон пассажирского поезд «Одесса-Ленинград» уносил Симху все дальше и дальше от родного города, шепота морского прибоя, пышащей жаром мостовой, от сладкого запаха цветущих акаций на Большом Фонтане и каштанов на Дерибасовской, от заботливой Хавы и сдержанного Фроима, от непоседливых Гришки и Борьки, от добрых соседей и счастливого детства.

* * ** * ** * ** * ** * *
Фроим погибнет двадцать пятого августа сорок первого года. Контр-адмирал Жуков, командующий Черноморским флотом и обороной Одессы, прикажет выдать оружие всем горожанам, способным защищать город. Пуля попадет Фроиму прямо в сердце, пробив подаренный Залманом портсигар в кармане аккуратно заштопанной Хавой рубашки. Он будет единственным из их дворика на Малой Арнатуской, кого еще похоронят, как положено, на Втором еврейском кладбище по левую сторону у Люстдорфской дороги.
Шейлу схватят на улице во время облавы на второй день, после того, как в город войдут румыны и немцы. Документов при ней не будет, но и без них ее национальность не вызовет никаких сомнений у патруля. Шейла попытается кокетничать с миловидным румынским офицером, но тот больно ударит ее рукояткой пистолета по лицу, а когда она, вытирая разбитую губу, возмущенно закричит, просто и буднично выстрелит ей в лицо. Она будет долго лежать, некрасиво раскинув ноги в салатовых трико, на тротуаре у дома Руссова на углу Садовой и Преображенской, недалеко от здания Главпочтамта, где Шейла работала последние десять лет, и осенний ветер будет шевелить ее сожженные краской светлые кудряшки.
После взрыва румынской военной комендатуры, расположившейся в бывшем здании НКВД на Маразлиевской, в котором погибнет румынский комендант города генерал Ион Глогожану, будет издан приказ: согласно нему все евреи города должны будут прибыть на следующий день в село Дальник, взяв с собой только самое ценное и необходимое.
— Гита, мине кажется, что эти шмонцэс (вещи) нам больше не пригодятся, — показывая на большой узел с теплой одежой в руках жены, грустно скажет Нёма, глядя, как солдаты из румынского патруля под руководством немецкого офицера сбросят вниз со второго этажа кровать вместе с неподвижной Цилей. Пуховая перина лопнет, и белые перышки поплывут в воздухе, как первый легкий снег, выпавшей неожиданно посреди солнечной южной осени. Гришка и Борька бросятся на помощь Циле, за ними побежит Хава, и все они после короткой очереди останутся лежать на земле, застонавшей от боли и крови.
— Знаешь, Нёма, — ответит Гита и грустно посмотрит на мужа, — я впервые рада, что у нас нет детей.
— Они нас всех убью? — с ужасом спросит Рива.
— Не задавайте гаонишэ фраген (дурацких вопросов), Рива, — вздохнет Шапиро-старший, поддерживая окаменевшую Фиру, — сейчас таки не до вашей любознательности.
А старый Залман достанет из тайника маузер образца тысяча восемьсот девяносто пятого года и будет стрелять, стрелять до тех пор, пока у него не закончатся патроны, и румынский солдат, спрятавшийся за убитым офицером, не бросит в окно залмановской пристройки гранату.
У заставы Дальник людей загонят в пустые бараки, пол в которых будет залит бензином, и подожгут. В спрессованной в одно целое толпе обезумевших от страха людей, среди рыдающих женщин, стариков и детей Нёма увидит высокого седого человека, прижимающегося к себе футляр с кларнетом. «Гита», — грустно скажет свои последние слова Нёма, задыхаясь от ядовитого дыма, обнимая жену. — «Это же Макс Кюсс, он сочинил "Амурские волны". Помнишь, мы танцевали в Александровском парке... в какую приличную компанию мы попали...» Больше всех повезёт Риве — она умрёт от разрыва сердца ещё по дороге на заставу.