Три яблока для Мельпомены

В школьный театральный кружок я попал по осознанной необходимости. Мне было четырнадцать, а это означало, что я находился в эпицентре гормональной турбулентности. 

При турбулентности надлежало сесть и пристегнуться, но метафоры хороши только при первом общем впечатлении. 

Так что я не собирался пристегиваться, я собирался действовать. 

Режиссером кружка с этого года был Иван Климович — худой нервический мужчина с мефистофельскими залысинами. 

— Зачем ты здесь? — спросил он меня, когда я заявился на первое занятие после летних каникул.

Стоит отметить, что я пришел первым, потому что люблю оценивающе смотреть тех, кто приходит следом. А когда оценивающе смотрят на меня — не люблю. 

— Девчонок хочу научиться кадрить, — честно ответил я. — Сейчас не умею. Впадаю в бессловесность и мучительную неловкость. 

— Ишь как! — сказал Иван Климович, высоко поднимая правую бровь. — Честность, граничащая с наглостью. Мы тут вообще-то про искусство. 

Я вяло махнул рукой. 

— Я потом обязательно перевоспитаюсь. Буду, знаете, таким мальчонкой, который сначала дерзит, бунтует и выкрикивает на репетициях дебильные шуточки, а потом постепенно проникается духом театра. В финале я на переменах буду читать шекспировские диалоги и гнать от себя девиц, которые отвлекают меня от Вечности. 

Иван Климович посмотрел на меня почти заинтересовано. Он даже немного поерзал на стуле. 

— Тебя как звать-то? — спросил он, зачем-то переходя на деревенский выговор. 

— Антон, — ответил я. — Только никаких, пожалуйста, Антош. 

 

*** 

Записавшихся в кружок было десять человек. Из них всех я знал только Диму — доброго, хоть и странноватого парня из параллельного класса. Он весь состоял из острого и торчащего — коленок, локтей, кадыка и носа. На переменах он не шел курить к спортивной площадке, а складывался в непонятное оригами на полу и бесконечно читал. 

— Зачем вы здесь? — снова спросил Иван Климович, но уже у аудитории разом. 

Он явно был из тех людей, которые подпитываются вниманием. Горстка зрителей — и вот, нате. Глаза блестят, поза молодцеватая, сам весь такой напружиненный. И вопрос звучит не устало, как было в моем случае, а значительно. Со смыслом. Мол, сейчас мы разберемся, что в ваших подростковых головах. Сейчас мы разберемся, что тут за человеческий материал. 

Все молчали. Еще бы. Сказал бы спасибо, что в его тухлый кружок хоть кто-то пришел. 

— Театр, — проникновенно сказал Иван Климович, — базируется на вымысле. В театре разыгрываются придуманные истории. Дым, зеркала и нарисованные очаги на камине. Так что вы можете рассказать мне любую историю о себе — главное, чтобы она была убедительной. 

Молчание стало еще более густым. 

Крупная девочка с розовыми волосами, сидящая позади всех, принялась оглядываться в поисках, вероятно, запасного выхода. 

— Трусишки вы мои, зайчатки, — почти нежно пропел Климыч. — Да именно потому вы и пришли сюда — потому что до усрачки боитесь хоть что-то сказать. А актеры — это ведь мастера развлекать публику. Так вы думаете? Решили, что сможете раскрепоститься, научиться владеть вниманием, стать легкими, смелыми в импровизации. 

— Как-то вы непедагогично сказали про то, что мы боимся до усрачки, — обиженно сказала девочка с розовыми волосами. 

— Театр — это территория свободы, — назидательно сказал Климыч. — Хотя бы в рамках одной отдельно взятой школы и до отдельно взятого педсовета. Ладно, я пойду в запрещенных сетях посижу, а вы хотя бы между собой поговорите — чего вы, собственно, сюда приперлись. Вам потом вместе на сцене магию творить, а магии без взаимопонимания не будет. 

 

***

Мы смотрели друг на друга искоса, как собаки при знакомстве. Мне уже надоело, что все сидят, как говна в рот набравши — и я уже собирался начать всех тормошить, но тут в дело вступил Дима. 

— Мне мама сказала, что нужно социализироваться, — сказал он, дергая себя за мочку уха. — Типа я замкнутый, а важно выбираться из своей скорлупы. Что есть малый мир человека — номос, а есть большой мир других людей — космос. 

— Спасибо, космонавт, что начал, — сказала девочка с розовыми волосами. — Я уж думала, что до конца занятия так и просидим. Меня учительница литературы сюда отправила. Сказала, что здесь я хоть что-то прочитаю из классики. Шантажирует, что пару в четверти влепит, если я не прикоснусь к прекрасному. Это занятия с этим хорьком-то — прекрасное? 

Девочку звали Ольгой. Ее непримиримость мне очень понравилась. А еще мне понравилось то, что она, похожая на вомбата с розовой макушкой, была за пределами моего пубертатного внимания. Это означало, что я смогу с ней нормально общаться. 

Потом выступила Света. У Светы были прыщи, но в остальном она была ничего. Свете не хотелось после школы сидеть с младшей сестрой, поэтому она искала любые поводы откосить от сестринской повинности. 

Василий, добродушный крепыш, был на год младше меня, но выглядел выпускником. 

— А чо, — сказал он. — Театр — норм тема. Буду потом видосы смешные снимать, когда подучусь немного. 

Рудик, черноволосый и худенький, что-то неразборчиво промычал про то, что на следующем занятии его не будет, скорее всего, а сейчас ему просто не стоит выходить из школы. Во избежание нежелательного воздействия со стороны одноклассников. 

Во всяком случае именно так я перевел его бормотание. 

— Мы всё! — закричала розововолосая Ольга. — Что дальше? Будем делать этюды про мир животных? 

— Рано, — недовольным голосом откликнулся Климыч, с неохотой отлипая от телефона. — Да и ерунда это все. Мы с вами в театр зайдем с черного входа. 

 

***

— Понимаете, — сказал Климыч, расхаживая по сцене, — можно долго заниматься осмыслением своих эмоций и чувств, можно работать со своим телом, изучая отклик на такую позу, сякую гримасу, а можно сразу пойти короткой дорогой — позволить истории проявиться через вас на сцене. Не надо ничего придумывать. Вы просто берете на себя роль, а эта роль сама будет показывать вам, что делать. 

— Давайте поставим Чехова, — сказала целеустремленная Ольга. — Мне двойка в четверти не нужна. 

— Мы будем ставить саму жизнь, — отчеканил Климыч, уставившись на Ольгу. — Говорю же, черный вход. Там никаких портретов классиков не висит. 

Климыч размышлял недолго. 

— Бар, — сказал он. — Мы будем ставить сцену из жизни бара. Вот ты, Антон, кем хочешь быть в баре? 

Он посмотрел на меня, своего первого ученика, с надеждой. 

— Иван Климович, — сказал я, — какой бар? Мы тут все школьники. Если завуч узнает, что вы тут нам распитие алкогольных напитков пропагандируете, вас из школы выпрут с волчьим билетом. 

— Это если узнают, — туманно сказал Климыч. — Тут дело в другом, вовсе не в алкоголе. Бар — это тоже территория свободы. Нейтральная зона. Место для мечтаний и столкновения с реальностью. 

— Хорошо, — сдался я. — В конце концов, взрослый тут вы. Я выбираю роль пикапера. Я в фильмах видел, что в барах всегда пикаперы тусят. 

Климыч кивнул. 

— Кто у нас будет барменом? Кому нужна роль хранителя тайн и утешителя разбитых сердец? 

— Ну давайте я буду, — сказал Дима, подсовывая ладони под тощую задницу. — Я отлично храню тайны, потому что мне некому их разбалтывать. 

— Очень хорошо, — рассеянно ответил Климыч. — Кто будет романтическим героем и героиней? 

На эти роли никто долго не вызывался, пока Ольга не толкнула в плечо Свету. 

— Давайте я буду героиней, — сказала Света. — Маме расскажу, что у меня главная роль. Пусть знает, что я здесь не просто так от младшей сестры прячусь. 

Рудика к его ужасу заставили быть романтическим героем, но перспективы, ожидающие его за пределами школьных ворот, были страшнее. 

 

*** 

Стулья оказались отличным строительным материалом для декораций. У нас даже появилась барная стойка и помост для танцев. 

— Живите в своих ролях! — кричал Климыч. — Пусть роли прорастают сквозь вас! Доверьтесь истории, которая к вам придет! 

Мы заняли свои места на сцене, а Климыч ушел в зрительный зал. 

В этот момент дверь актового зала открылась и в проеме показался мальчик с баяном в руках. 

— Простите, — сказал он растерянно, — я думал, что сегодня репетиция будет. 

— Музыкант! — опять закричал Климыч. — Точно, нам не хватает музыканта. Жаль, конечно, что ты с баяном, а не с гитарой какой-нибудь, но ничего. 

Климыч сорвался с места и вернулся к сцене уже с баянистом, который смотрел на нас так ошарашенно, что мне даже стало его жалко. 

— Ты — душа бара, — сказал Климыч, взяв баяниста за плечи. — Иди на сцену и рви струны мироздания. 

 

*** 

На роль пикапера настроиться было сложно. Я судорожно вспоминал все, что читал по теме, но в голову лезла сплошная стыдоба. 

Две девочки, имен которых я не запомнил, сидели за столиком на краю сцены. Я смотрел на них — рыженькую и черненькую — и с грустью думал о том, что зря я выебнулся с этим пикаперством. 

Я попытался представить, что вокруг меня летает история усредненного пикапера и тыкается в меня, чтобы забраться внутрь и самопроявиться. 

— Не торопитесь, — вещал из зрительного зала Климыч, — дайте себе время, а то начнете действовать по шаблону. Шаблон — это самое страшное. Не потому, что форма затасканная или содержание скучное, а потому, что в нем нет жизни. 

За барной стойкой закашлялся Дима. Он протирал воображаемые стаканы и выглядел полнейшим дебилом. 

Грустный Рудик, играющий романтического героя, тоже взаимодействовал с воображаемым реквизитом. Он поднимал ко рту пустую ладонь, сложенную ковшиком, открывал рот, типа он что-то отхлебывал, и смотрел на Свету — свою романтическую героиню. 

Света сидела напротив него и делала вид, что совсем не смотрит на Рудика. 

Честно говоря, пока никаких искр между ними не летало. 

Атмосферу очень оживила Ольга. Она вскочила на танцевальный помост из двух составленных стульев и принялась энергично извиваться. 

Вот уж кому не нужно было раскрепощаться, так это ей. 

— Я — высококлассная танцовщица, — заорала она. — Все мужики в баре меня хотят! У меня длинные ноги, крепкие бедра и грудь с бахромой! 

— Хм, — сказал Климыч. — У Сокича, кстати, такое было. Персонажи у него представлялись прямо на сцене. 

Дима оказался быстрее меня. 

— А я — бармен! — размеренно сказал он, вглядываясь в зрительный зал так, как будто там сидели сотни зрителей. — У меня есть тайна, но она никому не интересна. Всем интересно весь вечер жаловаться мне на своих бывших. 

Одна из двух девочек, черненькая, подняла руку, подзывая официанта. 

— Я — загадочная женщина, — сказала черненькая, — принесите мне алкоголя. Я буду его пить и на повышенных тонах разговаривать со своей подругой. 

Через сцену медленно прошел мальчик с баяном. Он играл что-то чудовищное, постоянно поглядывая на клавиши. Неузнаваемая мелодия постоянно прерывалась, отчего казалось, что инструмент отдает последние силы на звукоизвлечение. 

Я смотрел на все происходящее — на дрыгающуюся Ольгу, на баяниста, бродящего туда-сюда с душераздирающими звуками, на Рудика и Свету, ерзающих на своих стульях — и ощущал, как какая-то история входит в меня и расцветает во мне красками жизни. 

— Да нахуй мне сдались эти девочки, — сказал новый я и спрыгнул со сцены.