Длинный и небо. 31. Часть 2. Сын полка

Не утерпел Женька, к отцу собрался, позвонил, но телефон поднял прежний низкий бархатный голос. И на следующий день тоже. И на новый. Позвонил в общежитие, но там трубку не подняли. Побежал сам. Теперь комендант был на месте, качнув лысым шаром, сказал: «Куда? Ты Найденов?» Женька кивнул. «На скорой в Красный крест его увезли». Однако, парень еще и побледнеть не успел, как в каморке зазвенел аппарат. Комендант важно трубку поднял: «Да, общежитие». Недолго послушав, жестом позвал, передал телефон. «Алло, потеряли? — в трубке был веселый голос отца, — Меня тут на регламент свезли в “кресты” наши местные.... Ну да, в “Красный крест”, в больницу, в больницу, да не, все нормально, не беспокойся, завтра отпустят. Если в рейс не поеду, дам знать».

Длинный трубку вернул, вздохнул с облегчением, домой прибежал, бабуле все рассказал. Та причитать начала, да чуть ли не в голос. «Бабуль, все нормально! Он сказал, что отпустят, на регламент забрали!» «Дурамент, а не регламент. Изведут человека, лучше бы уже разошлись по-людски!»

«Как, «лучше бы разошлись?» — удивился Евгений. Бабуля махнула рукой. 

***

Деда нет. Женька на диване лежит. Гудит телевизор, повторение «Огонька». Старый новый год, эх, на той квартире ведь праздновали! А тут скука... и алгебра. Положил раскрытую книгу на нос, вдохнул затхлый запах. А за стеной — бу-бу-бу, весь вечер от телефона маман не отходит. Снимает учебник, и снова листает страницы...

«Бу-бу-бу... бу-бу-бу» «С сердцем проблемы? Ты из больницы звонишь? А из какой? Хочешь, я попрошу Стаса, он покажет тебя знакомым? Да, Стас поступает на кафедру, и мы начинаем жить полной семьей. Что “разобралась и я — по боку”? А как ты хотел? Нет, мы не завтра съезжаемся, без тебя невозможно, а Жене я ничего пока говорить не хочу. Я не буду ребенка травмировать, он очень привязан к тебе. Я не буду толкать его к Стасу, пока он здесь не устроится и не получит малосемейку от кафедры. Это я обещаю. Нам нужно полгода пожить, пока не будет ясность с квартирой. Пускай, чтобы его удержать. Тебе-то какое тут дело? Но ты общаешься с Женей как прежде... Да, да, так — я — твоя официальная жена, мы живем у тебя, ты — в общежитии, Женя — у бабушки с дедом. Только распутства оставь, постыдись хотя бы соседей... впрочем, если в общаге мне безразлично. Только тогда сына оставь. Как “хочешь подумать”? Интересные новости! Может быть, скажешь еще, чтобы Стас выезжал?! Да, он еще там... А где нам жить, в общежитии?! Нет, это ты иди в общежитие. Если бы я прописалась, ты бы вообще мне не мог отказать!!»

***

Накануне папа звонил — выписали наконец-то «с регламента». Живет снова на площади у себя, напротив огромного ЦУМа с кинотеатром. — любит Женька шикарный вид из окна, где много людей, где стеклянный огромный фасад — почти ГУМ! По размерам. Ну, так изредка кажется,.. Отпер дверь ключом — ура, и цепочка болтается на косяке! 

— Кажется, кто-то пришел.

— Да это сынок.

В комнате большой два мужских голоса.

— Женек, ты? — голос отца.

— Я пап! А кто у нас в гостях? — выглянул в комнату, — здравствуйте, дядя Саш.

На стуле, качаясь на ножках, сидит коренастый, завпроизводства автостанции «ВПОГА», в шикарной дубленке Александр Чепыгин. 

— Привет, музыкант.

— Мой руки, — отец говорит, — Я к вам заходил, бабуля нам голубцов настрогала. Ты садись, поешь, мы еще не закончили. 

Сын руки мыть побежал, потом зажигал сковородку, не вникая в непростой разговор — уши заложены ватой, новое свидание, новая охота и дедова «Волга» деда — стоит, чистая, свежая, словно конь в стойле, роет копытами землю! Оттепель оттепель! И проснулся мартовский кот.

— Значит, съезжаешь?

— Иначе сына теряю. А тогда развод окончательный.

— А разве не кончено? Или надеешься, что перебесится баба?

Пауза. Потом Чепыгин опять закряхтел своим решительным басом.

— Вождь в таких случаях так говорил, гхм: «Формально правильно, а по существу издевательство», — делал паузу, — Вот и у тебя формально есть семья, а по сути — черте что. 

— Я знаю, возьми к себе женькин депозит. В общежитие не хочу нести.

— Только женькин?

— Да, 

— А чего оба не дашь?

— Я ей всегда книжку оставлял на расходы. Не хочу ничего менять. А Женьке, если что, потом отдай, когда повзрослеет.

— Какое еще «если что»?! Ты чего сопли тут распустил?

— Так — шумы. Неизвестно когда зашумят. Подстраховка, сам понимаешь.

— Шумы вон твои, — Чепыгин кивнул на раскрытый платяной шкаф, где в одиночестве висел забытый женский халат, — развелся, все б стихло. Женька не бросит.

— Я знаю. Я ей не могу отказать.

— Не можешь, а надо. — теперь уже Чепыгин говорил покровительственно, как с подчиненным, — Что это за гнилая позиция «не могу отказать»? Я же так в комнате тебе откажу. Живи у них под дверью, на коврике.

— Да что ты, ей богу? — отец засмеялся.

— Ни «ей-богу», а мне людей надо где-то селить.

— Так ведь я могу вместо доктора пойду в его общежитие.

— Какое? — не понял Чепыгин.

— Медицинское, что ему предоставили. Речь-то об этом!

— В его общежитие? Не ко мне, а туда?! Ну, Вероника, дает...

Женька в комнату заглядывает неожиданно — застает, как отец маленькую синенькую книжицу, по размеру с карту игральную, кладет в широкую ладонь дяди Саши, а тот важно ее прячет в кожаном большом, с тетрадный листок. портмоне. В кухоньке звякает таймер — голубцы подогрелись. Бежит снова на кухню, разваливает по тарелкам пахучую, мясную субстанцию. Ест — и сразу обо всем забывает!

Только... а что Вероника? Они про мать говорили? А что? А... поесть — и в гараж!

***

Да, вышла за книжные обложки полковничья дочь! Что за помутнение рассудка у тихоней вдруг возникает? Какой бес в них вселяется? Потерянной жизни, жизни — без воли, без компенсации? Прежде жила в книжку уткнувшись, голову в плечики спрятав, цитатки выписывала. А теперь зорко смотрит на всех и на вся, кто «в шерсти» живет подходящей, и готова за малую петельку чужую жизнь крючком потянуть, нить в клубочек смотать, чтобы свою желанную материю выткать, и по боку, что кто-то голым останется. Лишь бы свое! Да, легко простила себя и чужое, что считает своим, к рукам прибирать начинает! И звонит законному мужу, и на трамвае в больницу после уроков, с тетрадками в палату приходит. Тихо, ровно, уверенно тянет и тянет. А Виктор? Сердце — не камень, нервы что петли торчащие. Но отчего-то упорствует. Вот они стоят в коридоре больничном, в кардиокорпусе, на шестом этаже, и на больничный колодец с высоты этой глядя, на мелкие фигурки людей и машин, и слышит Вероника престранное: «больно круто ты взялась, сбавь-ка газ. Может, будет по-твоему, только не здесь, не сейчас, даже ради Женька» «Почему не сейчас? Чего вдруг нам ждать?» Бывший муж в синей пижаме уходит в палату, ложится носом к стене. Думай сама, все тебе сказано.

***

Когда любишь, все очень условно. А когда — преданный — любишь, тем более. Многое — имущество, ценности, гордость — в любовь кидаешь, словно в костер, лишь бы унялся, лишь бы не жалил. А если от жизни сбегать не привык — совсем дело плохо: нет ни хобби, ни водки — считай, что пропал. Скрутят любимые руки, тело-душу поделят, в петлю засунут — прощай. И сколько бы сгинуло зря, если б не общий порядок вещей, когда на циферблате должно быть «ни нашим, ни нашим», для чего тайные в мире крутятся шестерни. Что-то вдруг щелкнуло у Ники в мозгу, от Вити сразу отстала, к Станиславу напоказ охладела, погрузилась в работу. Стас уехал в Москву, улаживать дела окончательно, быстро вернулся, в общаге медицинской тихо зажил, по вечерам Веронике из автомата позванивая. Та говорила с ним ровно и тихо — занервничал. Виктор из больницы в пансионат на леченье отправился, шумы проверять, душ Шарко принимать и массажи. Был он от дома в двух остановках троллейбуса, и на ночь к себе отправлялся. Женька снова зажил на два дома. Все словно на круг свой вернулось. 

Так длилось два месяца.

А потом из госпиталя вернулся «хозяин тайги», полковник Михайло Иванович, которого торжественно Женька встретил на «Волге», Он совсем к отцу переехал, чтобы с матерью дедов не стеснять. И тут же в дом зачастил таинственный Гость. Частый Гость, о приходе которого Ника сыну звонила: «Сегодня уважаемый человек в гости приходит, если ты планируешь в гараже безобразничать, бегать с ключами, лучше не надо, не приходи». «К деду он, что ли?» — спрашивал Женька беспечно, не ожидая ответа, и потому пропускал материнское слово мимо ушей: «он... он ко всем и к тебе, в первую очередь, если ты приготовишься». Но Женька не знал, к чему или к кому ему нужно готовиться. У него было все на мази. Дороги подсохли, дед совсем расхворался, рукою махнул на гараж, внук его по врачам и собесам возил, очками на половину лица юность сочную пряча, а по вечерам, честно сделав уроки (или вовсе не сделав) выдвигался на гульбища, одноклассниц там восхищая. Вольготно их лапал на квартирах чужих, снисходительно слушая девичьи визги, на гитарах мучил аккорды, ждал теплых времен, чтобы на озеро девчонок возить, пусть они там его алгебре учат, поражал одноклассников смелостью на дорогах, не боязнью залета ГАИ. «А чего мне бояться? Дед их живо построит, привезу в орденах и раз-два». Собственно, это бравада была. Давно пора было попасться. По всем правилам так. Но что-то в шестеренках жизни заело. И на циферблате стрелка на «нашим» вечно была. Как ни вырулит из квартала с ватагой в салоне — пустота на дорогах! Ни ГАИ, ни милиции, даже участкового Мухомора в плоской фуражке, полтора метра в прыжке, никогда не видать. Просто везение! К чему бы?

Или что роковое подкрадывается?

***

В марте умер казавшийся бодрым генсек, и на престол, к облегченью народа, пришел молодой энергичный министр, что обещало прекращение трауров по почившим вождям, так утомивших людей. Потом — апрель, пленум компартии, и лидер с метой на лбу объявил новый курс — ускорение. Говорил он быстро и четко, хыкая слегка по-крестьянски и часто не глядя в бумажку. Что ж, ускорение? Новое слово. Только куда ускоряться и как? Ладно, партия скажет.

А пока все идет своих ходом. Апрель теплым выдался. Пролетарий после работы кто побогаче — украшает свои «москвичи»- «жигули» плетенкой на руль, и прочими изысками. Те, кто попроще — на первую травку, на воздух с бутылочкой. Дети с мячиком носятся, взрослые личную жизнь так сяк устраивают, книжки читают, тетрадки учеников проверяют, в дальний рейс опять отправляются — медицина проверила, можно. Ветераны мундиры свои достают, орденов и медалей блеск освежают, протирая грубым сукном с пастой ГОИ. Нет ни у кого ускорения, а только у Длинного. Он как народ, а в роли партии — мать. Вероника словно очнулась от сна: как же так, а где планы? Где же дом, где под боком мужчина, где движенье к семье? Да, мужчина проученный холодом, регулярно в гости наведывается, солидно пьет чай, консультирует папу, говорит, как здоровье беречь, спорит с прошлой и будущей, как все надеются, тещей о травах, о медицине народной. Только все ходит он, ходит, а толку-то — ноль. Сын, не то чтоб нарочно, а его избегает, вечно в делах своих детских, в учебе. Родственники за чаем приветливы, а уходит — злословят. Найденов, два месяца словно нарочно в хоромах пустых припеваючи живший, опять в рейсах пропал, квартирой бесхозной дразня, в которой только Женька живет и безобразиям отчима учиться. Определенно пора ускоряться!

***

Утро. Сборы в школу. Маникюрный набор в бархатном черном футляре — щелк — и на место свое, в несессер ге-де-еровский, подаренный когда-то водителем. Косметичка, помада и зеркальце — все на местах, в красном шелке, внутри, в нишах своих. Так бы и жизнь — семья в своей нише-квартире отдельной, сын — с кровным отцом в паре, тушью и кисточкой...

Звонок в коридоре, мать, Людмила Нитична трубку подняла, вздыхать принялась.

— Мама, это Найденов? Дай скорей трубку... Привет. Рада слышать, как сердце? ... Сходи в магазин, купи новое... Оставь, мы не дети, а если задержка в развитии, то меня не вини, я шла замуж за взрослого. Да, ты так шутишь, у тебя вечно все несерьезно. А у меня есть проблема. Ну, нам по-прежнему негде жить одной семьей. Ты подумал? Я здесь не вижу хорошего. Ты разрушаешь кровные узы, семью нашу со Стасом и Женей. Он все время с тобой, нахватывается непонятно чего, и избегает своего родного отца. Я не знаю. Ты его подговариваешь? Нет, я прямо не объявляла. Они даже не виделись. Я помню про наш уговор. Но для него слово «отец» связано только с тобой. А ты снова в рейсах своих. Пока ты болел, я молчала, а сейчас снова прошу — дай соединиться семье. Уйди в общежитие, ты все равно в рейсах, это тебе ничего не стоит. Отойди от сына. Что значит опять — «круто берешь». Я это все уже слышала. Да «ускорение» если хочешь, если хочешь «согласно линии партии». Я поступаю так исключительно ради ребенка. У него должен быть настоящий отец и семья. Что «какой он ребенок»? Ты о чем говоришь? Как он «во всем разберется» — он мальчик двенадцати лет. Пусть тринадцати, хорошо, что это меняет?! Мне казалось, что ты благородней, ошиблась, прости. Да, твоя Вероника-Ника банальная стерва, тебе полегчало? Что, убедился?! Разлюбишь теперь? А-а, ты с квартиры никуда не уйдешь, вот как... Странная же любовь.

Трубка летит на рычаг.

«И когда же ты стала стервой-то, а?»

Нет, всегда и была. Просто не было подходящего сердца. Впрочем, это пустое. Все ради сына. И даже месть ни при чем! Месть? Месть за что? Да как же— за то, что с жизнью в ладах. что за словом не лезет в карман. За то, что ничего и никого не боится. А главное, что теперь узнала сама — так и надо, так надо — сильно и просто, не скрипя словесами, не цитируя мертвых, а чувствуя и в лицо говоря. Знает сама, да не может. Неприлично. Так уж научена. Тихо и скромно стоять, как интеллигенту положено, воздух украдкой воруя. Вот за это и месть. Хотя надо признаться, Витьку мотая, тоже она влет живет! И вообще, как давно ей замечено, каждый второй ее круга ищет возможность, чтобы так, безнаказанно, пусть не летать, но хотя бы подпрыгивать, хотя бы на сердце чужом, на вере, доверии, отсутствии знаний. Был бы простак — жизнь наладится. 

Дешевки, дешевки...

«Но заодно и семью восстанавливая, чтобы вы понимали! Сами дешевки! Люмпены! Быдло!»

***

Что ж, пора ускоряться. Только не честно и просто, глядя прямо людям в глаза, к любимому уходя в общежитие, разводясь по-людски, сына оставляя в покое, ибо лоб под сто восемьдесят и уж как-нибудь разберется, голос крови услышит, а не услышит, что ж, не судьба, платить за все надо, за ошибки подавно. Нет, ускоряться будем — под картинку реальность вокруг подгоняя, совмещая несовместимое, и усугубляя почти погубленное. Сына будем рядом с кровным отцом усаживать, за общим столом, раз, второй, третий, четвертый — голоса возбуждая. Заодно Найденова во всех смертных грехах обвиним, глуша, таким образом, нажитую общую связь. А параллельно тому — вынося ему мозг, чтобы отдал квартиру, где можно строить семью. Свою квартиру — и что? Нам же нужней, а он перебьется.

А вслед за Никой и государство на третий месяц очнулось! Показало, куда правит его ускорение, куда птица-тройка, во главе с остальным табуном полетит. Это, конечно же, трезвость. Много пьет наш народ. Что делать, чтобы не пил? Конечно же, пить зап-ре-тить. Ограничить продажу спиртного. Вырубать виноградники. Сказать, что пить — плохо! И народ, конечно же, пить перестанет. Потом, где проблемы еще? А вот, к труду в отношении бросовом. Много брака негодного идет на склады, в магазины! Что делать, чтобы не было брака? Правильно, учредить на заводах еще одних контролеров, так сказать «госприемку» над бывшем всегда ОТК. Ну и что, что друг друга дублируют, что процессу труда, производства оно параллельно и никак бракоделию быть не мешает, стимулов труду не дает? Ну и что? Или вы в чем-то нас обвиняете? Или вы, это, нам что-то подбрасыуаете? Наше мЫшление новое, понимаете, от идеалов у сторону пытаетесь увести? Вы это бросьте! Идеалы социализма незыблемы!

Тупость и глупость — идеалы отцов-основателей? НЭП они не вводили? Частника и артели? Что-то тут не срастается. Впрочем, им там видней.

Как-то так передовой народ думает.

***

Евгений зашел — снова в гостях дядя Саша. Слышит в прихожей — возбужденные голоса. Обсуждают на кухне с отцом «ускорение» — очередь в целый трамвайный прогон, в километр, к винному «погребу», который Чепыгин в обед объезжал, слесарюг своих выпасая. В эту зиму он порядок навел, парочку выгнал саботажников самых, рыжего детину, заводилу Романова, перспективой завлек дальнобойства, сказал, что его двухлетку зачтет, в дальнобои рекомендацию даст, если тот бухать прекратит, и заявку официально подаст — отнесешь в свои кадры? Отец соглашается. А теперь с «ускорением», видишь, проблема. Каждая бригада гонца с утра засылает, очередь занимать за водярой. «Вот чего они сделали?! — грохал басом Чепыгин, — это как, нельзя было предусмотреть? У них там в Москве академии, институты, МВД, КГБ, главки-минздравы, некому было генсеку правду сказать?! Академики! Так же нельзя! Я что должен полдня коллектив в очередях свой отлавливать? Мне больше нечем заняться?» Виктор в ответ соглашается — и на заводах плюются, зачем госприемка, понять никто и не может. «В чем политика партии? — риторически вопрошает Чепыгин, — чтобы хуже всем сделать? Не верю» «Знаешь, Саша, когда я в Гданьске грузился...» «В том самом?» «В том самом». «Где верфь? Так там сейчас вроде тихо» «Не тихо. Бурлят. Капитал разворачивают под видом реформ. Знаешь, что друзья мне сказали? С Валенсой кто-то там был тет-а-тет, так тот хвалился, мол, Советы войска не потому не вводят, как в Чехословакию, что Ярузельскому верят, а потому что сами на очереди. Сегодня мы, завтра вы, мол, не переживай. Я говорю — брось, окстись, у нас нет профсоюзов, тишь да гладь, лишь бы глаза заливать. А они говорят — а у вас по-своему будет. Это тут народ гоношистый, на подъем легок. А ваши Иваны лентяи, но и на них свой ключик найдут». «Хочешь сказать, что нашли?» «Я не знаю. Но зачем бардак завели?». «Согласен. Ну ладно, что говорить... А-а, музыкант! Как дела, как учеба? Как мать поживает? Что ты имеешь в виду, что гостем своим забодала? Каким еще гостем?».

***

Значит, с матерью их отношения объяснялись: от пьяницы жена отдалилась. Но Женька об этом не думал. Из школы бежал гараж, куролесил, иногда ему мать сама говорила — у Виктора сегодня останься. А Жеке того-то и надо! Телефона не было у отца, проверить нельзя, там он иль нет. А койки есть и в притонах! Гнал, гнал снова Длинного ветер попутный, к кабакам и в общагам!