Длинный и небо. 30. Часть 2. Сын полка

Сильный баритон в трубке ответил спокойно и уверенно: «Слушаю вас. Вы Евгений? Что ж, приходите, мы будем рады». Это был не папин глуховатый и отрывистый, пролетарский басок, от которого на душе сразу теплело, потому что все самое лучшее в жизни, все, что к Женьке пришло в виде вещей и умений, сопровождалось этим баском. Нет, мембрана передавала уверенный и размеренный тембр, низкий-низкий и словно бы бархатный, будто он вот-вот запоет... Да-да, как у певца Яна Френкеля, или Френка Синатры, которого, не смотря на нелюбовь к загранице, страшно любит отец. И вместе с тем этот голос отчего-то сразу напряг. Длинный прямо почувствовал, как трубка отяжелела в руке. Звонил он из автомата, что был на углу пятиэтажной малосемейки отца, потому что пошел, ни о чем не думая, и лишь у подъезда вспомнил о необходимом предупреждении. И вот, порылся в карманах, нашел две копейки. Сделал, как договорено. И теперь? И теперь идти расхотелось. И вообще, с какой такой стати отец у себя какого-то «приятеля» поселил? Чем он «приятелю» так сильно обязан? Женя заволновался. Нет, это ни на что не похоже, вообще! И главное, — он от возбуждения даже сжал кулаки, — этот старый чувак — почему-то Длинный сходу решил, что он крепко в годах, двумя словами буквально так дело обставил, будто он, Женя, идет к нему в гости! Он — ему — разрешил — в его — дом — зайти! Это как?! Проходя мимо помойки, Женек разбежался, подпрыгнул и грохнул ногою о мусорный бак. Тот был пустой и потому загудел. Грохнул еще раз — тудух! — ба-а-ам-м! — отвечал ноге короб ржавый. И еще раз — ту-дух! Ба-а-ам-м!

Непонятно почему успокоился. Может, таким дурацким Макаром он раздражающий тембр в помойку отправил? Женька поежился, подышал в ладони — снял перчатки, пока по телефону звонил. Сунул руки в карманы, ссутулился, и к бабке дворами пошел. Шмотье подождет. Аляска и теплые брюки имеются, хватит. Он все равно на каникулах у бабули жить собирался, а магнитофон подождет. Все равно у дедов громкость сильно не сделаешь. Мать объявила, что она на экскурсию в Ленинград собирается. С классом или со школой. Что-то сказала ему, а он одно разобрал, что бабкина хата пуста! В смысле, без предков. И ладно! Да и дело в общем, не в хате, а естественно, в гараже! И в том, что там скрыто. Хотя оно теперь бесполезно — Женька вздохнул, вспоминая, как отец предлагал рвануть в Белоруссию, а он ему подкинул идею на дедовой «Волге» поехать. А отец возьми и напомни: колеса поменяны? На летней резине поедем?!

Ах, блин, сколько же в жизни у взрослых мешающих жить мелочей!

И опять к телевизору. В комнате темно, скатерть белеет, закуски, салаты. Бабка с дедом о чем-то бубнят. Длинный украдкой допивает шампанское, ждет новогоднее поздравление к советскому народу.

И вот на экране, широколицый, седой, с отдышкой говорящий генсек. взгляд чуть калмыцкий, раскосый, благородная седая прическа, костюм идеальный — все чин по чину! Жив курилка, в Кремле заседает, не на койке больничной, как «голоса» говорят. Поздравляет советский народ с одна тысяча девятьсот восемьдесят пятым годком! Сороколетье победы! Ужас, как много. Почти бесконечность. Ему будет только тринадцать, а уже за плечами вся жизнь! Закончилось детство, он водит большой грузовик, ростом как взрослый, по бабам гуляет. Да и в стране — снесенные города воскресли и разрастаются вширь, разбухают заводами, кривая рождаемости прет в небеса, а население области — пишут в газете — с довоенным сравнялось. Думали, никогда не сравняется, а вот, сорок лет — и войны словно не было. Только дед в госпиталь все чаще забуривается, осколки над сердцем «пасет» с докторами, как он говорит. Вот и сейчас, в январе, на два месяца ляжет. Эх, почему не весной?!

Дед лег спать, заскрипела кровать. А Женька с бабулей остался смотреть «Голубой огонек». Хотя старая прежде всегда вместе с дедом ложилась. А сейчас вот с внуком осталась. И все-то то время, пока в цветной «Темп», ящик огромный, глядели, бабуля словно что-то пыталась сказать. Но подсказки будто ждала. Вот с поздравлением выступает артист знаменитый Ефремов, поздравляет ученых, писателей, ткачих, токарей — каждому своего чего-то желает, последним, например — силы в ногах. Бабуля завороженная смотрит, узловатые руки на коленях сцепив, а артист завершает: «а женам с мужьями желаю терпения!»

— Вот! Терпение надо женам с мужьями. Эх, дети, — и краешком платка глаз утирает.

— Спать, бабуль, чего не идешь?

— Скоро пойду. 

***

На третий день трубку в отцовской квартире никто не поднял. Куда-то ушли постояльцы загадочные. Длинный собрался и по зимнему городу — к папе, в его малосемейный кубический дом в центре города, напротив Главного кинотеатра. Ключом отпер дверь, толкнул и оторопел — дверь на цепочке. Дерг-дерг — не дается. У папы она только для вида болталась, а тут.... Дважды дернул опять... снова — раз и другой... «Сейчас, сейчас, я иду» — голос матери слышит! И та, как ни в чем ни бывало, словно свалившись с небес, в домашнем легком желтом халатике до коленок к двери подходит, где огорошенный сын язык проглотил. «А ты уже из экскурсии?» «Я ненадолго. Сейчас уезжаю опять, зашла взять кое-что» «Тут же твоих вещей вроде нет?» «Есть, сынок, есть. Заходить-то ты будешь?» «Да не, я так просто. Вдруг папа...» «Кстати, Виктора видел давно?» «На Новый год, как и все» «Он в общежитии, пока тут друзья наши стоят на постое. Ты бы проведал его? Вот телефон коменданта, — мать пишет на блокноте пять цифр, отрывает листок, — позвони, уточни в какой он норе обитает». «Так ты снова уедешь?» Мать отвернулась, сказала значительно, как она это умеет, что Женьке сразу стыдно становится: «Уеду, уеду, ты зачем переспрашиваешь?»

Поэтому Длинный — на следующий день сходил в общежитие на окраине города, в район новостроек, в серый дом о пяти этажах, где один коридор и двери напротив друг друга. Потоптался под отцовской «норой», постучался в коричневый шпон, позвал, потолкал — нет, ни звука, и заперто.. Наверное, в рейсе отец.

***

Дед отправился в госпиталь. На два месяца. Значит, выписка в марте. И если уже начнет сходить снег, он заедет за ним на машине. Старик оставил ключи, но велел машину не трогать, резина не меняна. А на дорогах — зима! Ледышки и наледи. Надо ждать оттепели, чистого сухого асфальта.

А дома снова вдруг мать объявилась, опять упала с небес из экскурсии. Длинный в дом забежал, она — говорила с бабулей на кухне, голыми локоточками в цветочки на скатерти стола упираясь. Говорило долго, но неразборчиво. Когда зашел, сразу умолкла. Бабуля стояла спиной, у плиты переворачивала на сковородке оладьи.

Отодвинул стул, сел за стол с края. Взял тарелку. Поднял глаза на мать.

— Нет в общежитии папы.

— Нет или дверь заперта? 

— Заперта. Я постучал — тихо. Позвал — тоже.

— А вахтер что сказал?

— Он только номер комнаты дал, — мать отвлеклась, привстала, взяла с холодильника за спиной маникюрные ножницы, принялась неумело подкусывать заусенчики, — Я спросил, в какой комнате папа, он ответил и все. 

— Да, мамочка, запил твой любимый Найденов. Правильно отец говорит, все водилы рано или поздно на бутылку садятся. Вот и дождались. Слышишь, мамуля? Бочкин видел Найденова в ликероводочном, в броюках и в одной футболке и тапках босым, — мать подняла большие глаза к сыну, — покупал водку, целую сумку.

— Не бреши! — в сердцах бросила бабуля, стукнув лопаткой о сковороду, повернула к ним широкое, красное лицо под конусом нестареющих, черных волос, — Валерка сказал, он две бутылки фирменных брал. Мужик что, на праздник себе уже и бутылку не вправе купить?

Оказывается, их сосед, пьянчуга Котлета, завсегдатай винных отделов, видел отца в профильном магазине «Кристалл». И он, как завсегдатай отдела, имеющий деньги на водку ровно неделю, его не мог не заметить. Поскольку — дежурил. Виктор смутился, но трояк одолжил с полуслова. О чем Бочкин, заикаясь, поведал проходящей мимо него Веронике, с обещанием вернуть деньги сынку или ей, если Виктора увидать не придется.

— А сколько до этого брал? Ведь его случайно застали! — мать, не ведающая о валеркином способе пить, торжествующе ручки домиком, как пастор, сложила. Потом утвердила, — Я же тебе говорила — он пьет. Все соседи мне жаловались, что от него житья летом не было, сплошные скандалы с музыкой и дешевыми бабами.

«Ого!! Кажется, я попался» — Женька в шутливом испуге обхватил голову руками. Но женщины на него не смотрели, через стол говорили.

— Доча, а? Доча?

— Что, мама? Я слышу.

— Да что ж ты напраслину на человека возводишь?! Он же на тебя молится, молится! Какие могуть быть... женщины:?

— Ну, пусть женщины для друзей, но спиртное? Мама, говорю тебе, он пил и пьет, просто прежде умело скрывал, знал, что я не терплю. А теперь вот... все вскрылось.

— И пусть пьет! И что, значить, можно теперь б... ю позориться на весь белый свет?! — плохое слово бабуля сказала одними губами, потом перемахнула белое полотенце с одной руки на другую.

— Мама! 

— Я ничего не видел! — Женька весело, искоса поглядывая на мать, закрыл уши. 

Бабушка снова обернулась к Длинному

— Витя вчера спрашивал о тебе..

— И хорошо, что тебя не нашел, — подхватила мать, — Я запрещаю его посещать. .

— А почему? Это ж непедагогично, маман! — радостно хмыкнул Длинный,

— Послушай, не нужно поощрять его пороки. А если вещи хочешь забрать, завтра там до вечера никого не будет. 

Тут Евгения осенило, летом, в пору особенно частых гулянок, папа ездил в Прибалтику и Польшу, и один раз по дороге застрял в Ленинграде, и даже звонил оттуда. А потом, уже в Таллине застрял на неделю, потому что груз на консервном заводе не был готов. 

— Мама, а как папа мог пить целое лето, если он все лето звонил из Таллина и Ленинграда? Он же тогда рыбу возил в Польшу, помнишь? Помнишь, ящик шпрот он привез? 

— Ну и что? — мать равнодушно перевела взгляд больших глаз на сына, — хочешь сказать, соседи обманывают? 

— Нет, они не обманывают! Я просто что это не папа! — широко ухмыльнулся Женька, подмигнул и побежал в коридор. Убежал и не слышал, как мать умоляла бабулю не звать к телефону Евгения, если Найденов ищет его.

— Да разве можно так делать?— серчала бабуля. — Он же Вите как сын!

— Но он уже открыта по ликеро-водочным отделам шатается, да еще одет забулдыгой. Чему он сына научит?

— Что-то ты, Ника, крутишь тут, вот. Ни разу его пьяным не видел. Он же не пьет.

— Мама. Он — пьет.

Тем же днем Женек на квартиру к отцу забежал, взял магнитофон, забрал диски. Подумал на миг, не пригласить ли одноклассников, чтобы здесь погулять. Но в квартире стоял какой-то чужой, недружеский дух. Такой... покровительственный. Словно тот голос, в помойку упрятанный. И он позвал всех к бабуле, где они и переписывали «металлику» и «скорпов», «эй-си-диси» и прочая. Гудели колонки, стучали ударные, друзья маломерки кричали наперебой за дверью закрытой, краснея от радости, что сам крутой Мишин Евгений их пригласил, а бабушка с красной трубкой в коридоре стоялаа, и что-то виновато в телефон говорила....

После каникул с отцом пересекся. Со школы вернулся, а отец сидел на кухне у бабушки, довольный, аккуратно о тарелку постукивал ложкой, и ушицу нахваливал. Но не за ухой он пришел — колонка опять стала гаснуть, и бабушка даже коменданту звонила, официальную телефонограмму оставила, мол: «для Найденова, строго секретно. Пусть приедет по адресу, гаснет колонка» И по этому поводу наварила, нажарила всякческих лакомств. Помимо ухи, картошка с селедкой на столе вкусно пахла, целая гора сдобы желтизной обдавала, пирожки с мясом, капустой и луком с яйцом. Женька с удовольствием присоединился к отцу. Когда бабушка вышла с тазом грязной воды, в которой полоскала тарелки — грязную воду она выливала только в уборной, чтобы «не забивалась раковина».

— Людмила Никитична, сливайте на кухне. Тут колено в два счета пробить...

— Это тебе их в два счета, а нам в нам рубля. Ты ж здесь не живешь?

— Ну... я бы непротив.

Бабуля ко всему, что может в доме сломаться, относилась суеверно-мистически. Ворча под нос, с тазом впереди себя, вышла.

— А где ты был, когда я заходил? — спросил Женька.

— А не передавала бабуля?

— Что?

— В Минск ездил за МАЗом.

— За МАЗОм? Ты на новой машине?

— Хотел порулить по дороге из Минкса, да ты весь в делах, бабуля сказала.

— А почему говорил про экскурсию?!

— А — для сюрприза.

— А теперь ты — домой?

— Нет, еще в общежитие. Друг пока не уехал, — прищурился отец, — проводишь меня? — Женька кивнул, — А сейчас колонкой займемся. Неси инструменты. Нужен ключ разводной, отвертка крестовая и прямая... 

— А они в гараже.

— Дуй в гараж.

И дальше весело чинили колонку, разбирали снимали кожухи, скручивали нагревательный блок, чихая, в стороне от дома, прочищали витую трубу кислотой, потом, ругаясь, на место ладили, потом искали прокладки, бегали по соседям, и снова в гараж, вырезать из старой резиновой камеры.

И вместе пошли в общежитие. Долго разговаривали, отец смеялся, а у вахты все нетерпеливо на телефон поглядывал... Вышли на крыльцо, обнялись. И какое счастье Женька почувствовал!

Вот так бы всегда.

***

Не зашел отец. Бабуля сказала: «звонил, просил тебе передать, что в рейс вызвали срочный». Ну, рейс так и рейс. Жизнь продолжается. 

После каникул вернулась и мать, из «экскурсий» — ехидно Женька спросил — только шейкой лебяжьей чуть дернула. С достоинством взялась за тетрадки. Евгений и сам приналег на учебу, думая о доме родителя, почему не сказали: друг съехал, остался? Ведь если в рейсе отец, он может быть там. Спросил мнения матери, та пожала плечами. Потом зло ответила, словно бы была недовольна упоминанием папы: «позвони, уточни». И внезапно добавила: а ты что, дальше жить у Найденова хочешь? «Да, у папы, а как?!» изумился Евгений. «И вещи свои туда обратно потащишь? Магнитофон, и пластинки?» «Ну да, а чего?» «Да смотри, чтоб не пропил. Придешь как-нибудь придешь, а там их уже и не будет». «Кто — пропил?» «Да “папа” твой названный».

Длинный ничего и не понял по сути. Почувствовал ссору. «У вас размолвка, а я тут причем?» — буркнул обиженно. И все же мать в семье главная. Решил не ходить без просьбы отца. Как онпозовет, тогда жизнь обратно вернем. А пока и здесь кормят неплохо... и скоро оттепель будет. Сможет на машине повозить девчонок из класса и прочую «малышню». Без их подсказок и шефства, успеваемость Женьке не вытянуть. 

Ну и понятно, пуще оттепели юный водитель страстно ожидает весну.

***

Десять дней — как мгновение. И сомнения слабые исчезли совсем. Вероника шла в школу, по талому снегу, огибая темные лужи, но словно летела. И повторяла, и повторяла: ради чего тебе Ника, себя обделять, счастьем жертвовать? Ради привязанности мамы к рукастому зятю? Ерунда, вернемся к практике «трешки» на лапу. Ради счета в синей сберкнижке на предъявителя, что Найденов ей оставляет? Но денег будет не меньше, Станислав за частную практику взялся. Ради привычки сына к добродушному отчиму? Но к нему возвращается кровный отец, и привычку заменит нормальная связь, голос плоти, родство, что в глаза бросается с первого взгляда — оба высокие, с длинными руками-ногами, оба с тяжелой, круглой, выдающейся челюстью, у обоих пряди естественным образом со лба на затылок растут, только Женька по-субтильней чуть-чуть, это он от матери взял, череп поуже, и улыбка словно от французского актера, неизвестным образом проникла в его существо. Этим он, да еще что узок в плечах, словно тростинка — от отца своего отличается. Станислав широк и костист, силен — но не как Виктор, мягкий наружно, а сильный внутри, нет, он с первого взгляда обещает силу, апломб и достоинство! И потому легко сомнения бьются. Она победила. Она знала, что ТАМ у него ничего не получится. Не сложится, не срастется, не сможет. И так и случилось. Она — да — не приполз на коленях, но все же вернулся, и к ней, что при гордости Стаса — событие невозможное! Ведь бросил старуху, отказался от московской карьеры. Он не якшается с быдлом, не любит хоккей и футбол, не любит грязь, механизмы... он будет вечером дома!

Только жить вместе пока не получится. Родители за измену не примут, и придется им ждать, когда же на кафедре малосемейка случится. И это при нашей малосемейке, вечно пустующей, потому что хозяина «дорога зовет». А разве так справедливо? Бывшему квартира зачем? Он может пожить в общежитии, как в те десять дней, и это так просто, реально, естественно при его «пролетарстве» .... Пусть туда и съезжает, что ему стоит? Да это, в общем-то, даже и долг — восстановить единство кровной семьи. Квартиры у нас государственные, а государство — за нормальные семьи.

А еще в дом возвращается врач! Надо папе напомнить...

***

— Да, я хотела, чтобы он вернулся. Я знала, что в Москве у него ничего не получится. А вот приму ли я его, это зависело бы от человека, с кем бы я была рядом. Только вот человека не оказалось. Он пропал на просторах страны! Хотел откровенности? Вот тебе откровенность.

— А если он тебя за дурочку держит? Переждет, пока уляжется буря, а там и назад?

— Не мели, ты не знаешь.

— Почему же не знаю? Там жена о ребенке узнала, обиделась. Как привыкнет, назад позовет. Женщине в годах одной тяжело, а там у него связи, наука.

— Именно, кафедра. Он переходит сюда на новую кафедру. Он давно спрашивал, может ли рассчитывать на меня, соединимся ли мы, если переведется сюда и я не сразу, но дала на это согласие. И не стоит тешить себя какими-то выдумками, что он здесь на время. Нет, не на время.

— Да где он сюда переводится? Его отовсюду турнули и здесь в больницу уходит врачом... 

— Простым врачом, хочешь сказать? Да он без двух минут кандидат наук. Он доктор, помогает людям, интеллигент, к нему встают в очередь, а ты вот, ты — кто? И вообще, откуда вам знать, что там стряслось?

— Есть знакомые общие. Не одна ты училась в Москвпе.

— Завистники, хочешь сказать. А вот интересно, Найденов, как у вас проснулось любопытство к семье, жизни близких? Кто бы подумал...

— Действительно любопытно, на кого тебя, знаешь, меняют. А что говорят «завистники» я умолчу.

— Нет, скажи.

— Да не нужно. Просто он на любую подлость способен. 

— А мне все равно. Да, мне все рав-но! Главное, что он здесь и я знаю, что нужна ему, что ему нужна семья, и он на нее способен, он хочет ее. А ты подумай лучше о своем моральном облике, тоже мне, образец поведения.

— А что мой облик?

— А что — ничего, Найденов?

— Не знаю, зачем эта беседа? Я сделал, что ты хотела, вы пожили, разобрались в себе. Я, значит, отставлен. Хочешь развода? Пожалуйста.

— Да не в этом же дело, — вздохнула. — Нам нужно жилье. Нам нужно жилье, чтобы строить семью.

— Ну и живите пока у родителей.

— Исключено.

— Как «исключено»? Михайло Иванович все вздыхал по доктору вашем... Или... а-а-а, погоди, ты намекаешь на квартиру мою?! Так вы у меня жить решили? Мощно, ребята! 

***